Игра начинается
Воскресенье. Утренняя смена.
Утро после встречи с Марком было наполнено хрупким, натянутым спокойствием. Солнце пробивалось сквозь высокие окна кафе, выхватывая из полумрака частицы пыли, танцующие в воздухе. Запах свежего кофе и гречневого печенья, обычно такой умиротворяющий, сегодня казался Алисе слишком густым, обволакивающим — как будто мир пытался её убаюкать, чтобы она ослабила бдительность. Она протирала стойку с особой тщательностью, вжимая в дерево всю тихую ярость и остаточную дрожь вчерашнего унижения. Каждое движение было ритуалом очищения пространства от его присутствия.
Именно в этот момент дверь распахнулась, и вошёл курьер — не в униформе, а в строгом чёрном костюме, с лицом, лишённым эмоций. В руках он нёс не пакет, а объект. Огромный букет бордовых роз, таких тёмных, что они казались почти чёрными в тени, тяжёлых, как гроздья засохшей крови. Ослепительно-золотая лента, широкая и кричащая, была повязана вокруг них с вызывающей небрежностью. На барной стойке он оставил плотный кремовый конверт с чёткой надписью: «Алисе Волковой».
Тишина в кафе стала звенящей. Все утренние посетители — пара студентов с ноутбуками, пожилой джентльмен с газетой — на мгновение замерли, любопытство победило вежливость.
Марфа Савельевна первой нарушила молчание. Она подошла, её лицо, похожее на печёное яблоко, было непроницаемо. Без лишних церемоний она взяла конверт, вскрыла его толстым пальцем. Внутри лежала открытка из плотного картона. Никаких завитушек, только бледный, почти выцветший вензель «MR» в углу и одна строчка, отпечатанная холодным, лаконичным шрифтом: «За вчерашний «прием». Спасибо за бодрость духа. М.Р.»
Алиса прочла эти слова, и внутри неё что-то сжалось в тугой, холодный узел. Это была не попытка извиниться. Это была демонстрация. Он видел её реакцию, её холод, и это его не остановило, а раззадорило. Он посылал сигнал: Я знаю, где ты. Я могу прийти в твоё пространство, когда захочу. И я начинаю игру.
Она молча протянула руку и взяла букет. Он был невероятно тяжёлым, стебли толстыми и древесными. Она не прижала его к себе, не понюхала. Она несла его, как несут опасный, подозрительный предмет — на вытянутых руках, чуть в стороне от себя. Её лицо было маской из бледного мрамора. Спокойным шагом, не ускоряясь и не замедляясь, она прошла через весь зал под прицелом изумлённых взглядов. Распахнула тяжёлую чёрную дверь, ведущую в глухой, бетонный дворик, где стояли мусорные баки. Без колебаний, одним резким, почти яростным движением, она швырнула туда этот символ показной роскоши и наглого внимания. Раздался негромкий, но отчётливый хруст ломающихся стеблей, шуршание дорогой обёрточной бумаги. И тишина. Она захлопнула дверь, вернулась за стойку, взяла полотенце и вытерла ладони — медленно, тщательно, сантиметр за сантиметром, словно стирая невидимую грязь.
За рулём низкого серебристого спортивного купе, притаившегося через улицу, Марк Романов наблюдал за этой сценой. Он ожидал многого: смущённой улыбки, может, даже звонка с испуганным «спасибо», растерянности. ( на открытке был номер его телефона. ) Но этого… Его губы, сначала поджатые, медленно растянулись в неподдельной, азартной улыбке. Интересно. Она не просто отбросила подарок. Она выбросила его. Как мусор. Как что-то не имеющее никакой ценности, ни эмоциональной, ни материальной. Это был не жест обиды или протеста. Это было равнодушие. И это ломало все правила его вселенной, где цена определяла ценность, а внимание Марка Романова было желанной валютой. Его любопытство, холодное и аналитическое, вспыхнуло с новой силой. Игра, которую он затеял из скуки и желания дожать старую обиду, внезапно обрела неожиданную глубину.
Так началась осада.
Она велась с методичностью и размахом, достойными военной кампании. Каждое утро теперь начиналось с вопроса: «Что сегодня?». Букеты стали ежедневным ритуалом отвержения. Экзотические орхидеи, хрупкие и безжизненные, как бабочки под стеклом. Белоснежные лилии с удушающим сладким ароматом. И, как верх цинизма, простая полевая смесь в грубом холщовом свёртке — «от деревенской бабушки». Каждый из них проделывал один и тот же путь — из рук молчаливого курьера в холодные объятия мусорного бака. Алиса даже перестала смотреть на них. Это стало частью утренней рутины ее смен , как мытьё полов.
Потом пошли подарки. Дорогая французская косметика в матово-чёрной упаковке (Ира, взглянув на бренд, фыркнула: «О, за пять тысяч он мог бы и шоколадку вложить!» и с весёлым хохотом принялась втирать крем в локти). Роскошный фолиант по искусству Возрождения в кожаном переплёте , все в школе знали, что Алиса увлечена историей искусства . (он был немедленно сдан в ближайший букинистический, а вырученные деньги превратились в пиццу «Четыре сыра» и в большие флаконы шампуня, геля для душа , стирки и мытья посуды ). Изящный серебряный браслет с каким-то таинственным клеймом, найденный утром в их почтовом ящике . Алиса завернула его в бумажку с надписью «От доброго человека» и подбросила соседке-пенсионерке, которая две недели потом крестилась и шептала об ангелах . Совсем недавно она жаловалась девчонкам, что не знает, что подарить внучке на День рождения.
Но самым изощрённым оружием стало его присутствие. Он стал постоянным клиентом кафе . Казалось, у него не осталось дел, кроме как занимать столик у окна в кафе «У Марфы» на три, а то и четыре часа в день когда работала Алиса . Он заказывал самый дорогой кофе, долго смотрел на него, делал глоток, работал за ноутбуком последней модели дорогого бренда из матового чёрного карбона. Но вся его поза, каждый поворот головы выдавали истинный объект внимания — Алису. Он наблюдал. Как она, балансируя с полным подносом, ловко лавирует между столиками. Как одним точным движением руки вытирает каплю со стола. Как на мгновение преображается её лицо, когда она улыбается парочке милых старичков, помогая им выбрать десерт или влюбленной парочке, детям . Эта улыбка , короткая, тёплая, искренняя , была тем, чего он никогда не видел и, похоже, не мог получить. Она была направлена не на него. И это жгло , раздражало его самолюбие .
— Эспрессо, пожалуйста, Алиса, — говорил он, и в его обычно уверенном голосе проскальзывала натянутая, неестественная небрежность. — Двойной. Крепкий. Как ваша… решимость.
Она кивала, не глядя в глаза, и готовила напиток. Её молчание было не пустым. Оно было плотным, как броня, как глухая стена. Он пробовал её пробить — лёгкими, будто случайными шутками, вопросами об учёбе, о планах на будущее. В ответ получал вежливые, выверенные, ледяные фразы официантки, отвечающей назойливому клиенту: «Всё в порядке, спасибо», «Университет требует много времени», «Извините, мне нужно к другим гостям».
— Пойдём сегодня в театр, — заявил он однажды, положив на стойку два узких бумажных лезвия — билеты на премьеру, о которой взахлёб писали все журналы. — «Щелкунчик». Может, вспомнишь что-то хорошее из детства.
Она посмотрела сначала на билеты, потом на него. В её серых глазах не было ни интереса, ни даже раздражения. Была усталость. Усталость от необходимости постоянно отражать атаки.
— Я работаю, — сказала она просто. — И у меня нет ни малейшего желания вспоминать детство в вашей компании. Извините.
И повернулась спиной, продолжая расставлять салфетницы в идеальном порядке.
Этот отказ не разозлил его. Он озадачил. Глубоко и бесповоротно. Никто , никто в его памяти не отказывал Марку Романову. Его приглашения, его подарки, его внимание были сродни королевскому указу. А эта девушка в простом, чуть поношенном фартуке смотрела на весь блестящий мир, который он олицетворял — мир закрытых клубов, безумных денег — как на заезженную, глупую рекламу по телевизору, которую можно и нужно пропустить, нажав на кнопку. Его первоначальный интерес — смесь желания поквитаться за старую пощёчину и спортивного азарта покорить «непокорную» — начал меняться. Он ловил себя на том, что приходит в кафе не для того, чтобы её «достать» или покорить, а просто посмотреть. На то, как луч закатного солнца, пробиваясь сквозь пыльное стекло, отливает золотом в её волосах. На лёгкую морщинку концентрации между бровей, когда она подсчитывает сдачу. На ту удивительную, спокойную грацию, с которой она двигалась, — без суеты, без желания понравиться, просто была.
Однажды, когда она протирала стол рядом с ним, он не выдержал и спросил тише, чем обычно, почти по-человечески:
— Почему? Ну почему всё, что я тебе предлагаю, для тебя — мусор? Деньги, внимание, возможности… Разве это не то, чего все хотят?
Она остановилась и посмотрела на него прямо. Не свысока, не снизу вверх. Наравне. В её глазах он увидел не ненависть, которую, возможно, заслуживал, а то самое утомлённое недоумение, будто она пыталась объяснить что-то очевидное очень глупому, но настойчивому ребёнку.
— Потому что я — не мусорный бак, Марк. И не приз в вашей игре, которую вы сами с собой затеяли, — сказала она чётко, без пафоса. — Я сказала «нет». Это не начало торга. Это — полное, законченное предложение.
Он остался сидеть с открытым ртом, когда она ушла. Фраза «Я не приз в вашей игре» засела в сознании, как осколок стекла. Он, вечный режиссёр и гроссмейстер, вдруг с болезненной ясностью осознал, что его даже не допустили до игрового стола. Он был всего лишь зрителем, прильнувшим к стеклянной стене её жизни. И это бесило, унижало, но и притягивало с магнетической, неведомой доселе силой.
И тогда началось то, чего он боялся больше всего, но к чему, видимо, шёл с самого начала. Он стал ловить себя на мысли о ней. Не как об объекте, а как о загадке, как о человеке. На скучной встрече с отцом, обсуждая миллионные контракты, он вдруг видел её спокойные, уверенные руки, наливающие кофе. На шумной вечеринке, где все вокруг кричали и смеялись слишком громко, он вспоминал её тишину. За рулём своей мощной машины он ловил себя на сравнении пустых, жеманных девушек из своего круга, чьи глаза загорались при виде нового «благотворительного» чека, с её равнодушным взглядом, бросавшим розы в помойку. Его собственный мир, выстроенный из статуса, связей и денег, вдруг показался ему плоским, картонным, бутафорским рядом с грубой, честной, настоящей тканью её существования.
Он влюблялся. Не в образ «сиротки-Золушки», которую надо спасти и покорить. А в стойкую, холодную, невероятно живую и настоящую девушку по имени Алиса. Которая терпеть его не могла.
И это открытие не испугало его. Оно озарило странной, новой, азартной надеждой. Игра не закончилась. Она только что перешла на уровень сложности, которого он в жизни не встречал. Теперь ставкой было уже не её мимолётное внимание, а что-то неизмеримо большее. И он, Марк Романов, привыкший всегда брать то, что хочет, решил, что выиграет и это. Любой ценой. Но теперь, с трепетом и ужасом первооткрывателя, он понимал, что правила диктует не он. И от этого игра становилась по-настоящему, головокружительно захватывающей.