Утро было туманным и тихим, словно само пространство выдохнуло после долгой зимы. Надежда вышла на крыльцо в старом растянутом свитере, с чашкой горького чая. И не смогла отвести взгляд от клумбы у своего дома.
Перед ней лежала не ухоженная грядка, а печальное зрелище: клочок земли, на котором лежали стебли прошлогоднего осота и других сорняков. Земля была серой, слежавшейся. Символ запустения. То самое, от которого она бежала на работу все эти годы. «Денег заработать, на море съездить, машину новую…» А в итоге – пустота внутри и эта мертвая земля снаружи.
И вдруг ее, как ошпарило. Вспомнились тюльпаны у Дома культуры. Яркие, алые, дерзкие. Они цвели вопреки разрухе, равнодушию, вопреки всеобщей тоске. Вера с Любой вложили в них труд, веру и, наверное, отчаянную потребность создать красоту, когда кругом один ужас.
«Всех денег не заработаешь, — прошептала Надежда в тишину. — Будет трудно, что-нибудь придумаю».
Мысль была не героической, а практической, почти бытовой. Но после месяцев паралича она звучала как революционный манифест.
Надя поставила чашку на ступеньку крыльца и пошла в сарай. Старые перчатки, маленькие грабельки, туповатая лопата. Она надела перчатки, потом сняла их и бросила в сторону. Нет. Ей нужно было чувствовать.
Первый удар лопаты в плотную землю был почти яростным. Она вонзила ее глубоко, с силой, на которую, казалось, уже не была способна. С хрустом перерубились корни осота. Надежда перевернула пласт. Влажная, черная, живая земля с дождевыми червями. Она взяла горсть, сжала в ладони. Холодная, тяжелая, настоящая.
Она копала. Без плана, без цели. Просто выворачивала наружу этот ком боли, эту спрессованную грязь отчаяния. Потом взяла грабли, стала разбивать комья, вычесывать белые, живучие корни сорняков. Работа была тяжелой, монотонной. Спина заныла быстро, пальцы заболели. Земля забивалась под ногти, въедалась в кожу ладоней, смешиваясь с потом. И это было прекрасно.
Это была чистая, простая боль. Не душевная, не разрывающая изнутри, а мышечная, честная. За нее можно было держаться. В ритме ударов лопаты, в скрежете грабель по камням, мысленный ураган утихал. Оставалось только тело, земля и задача: очистить, разрыхлить, подготовить.
Лопата с хрустом входила в землю, перерубая корни. Под ритм ударов, под скрежет граблей о камни, в голове её, освобожденной от привычного урагана мыслей, вдруг всплыли слова Веры. «Уменьшить звук ума. Увеличить громкость сердца».
Надежда замерла, опершись на черенок лопаты. Ладони в земле, взгляд — на черную, влажную борозду. Она закрыла глаза, попытавшись сделать то, что казалось невозможным. Отогнать картины: разбомбленную колонну, окоп, грязь. Вместо этого… представить сына.
Сначала получилось плохо. Лицо Артема мелькало, как в неисправном телевизоре, — то уставшее и серое от грязи, то маленькое, школьное. Она стиснула зубы, вцепилась в дерево лопаты. «Нет. Здоровым. Целым».
И вдруг, сквозь внутреннее сопротивление, образ проступил. Неясный, как сквозь туман. Артем стоял. В полной экипировке и прямой. Лицо было сосредоточенным, но не искаженным страхом. Она попыталась «поставить» рядом с ним тех, о ком говорила Вера. Белые крылья за спиной — смутный силуэт света. Кто-то крепкий сзади, держащий за плечи. Это было трудно. Почти невозможно. Её ум, заточенный под реальность, бубнил: «Выдумки. Ерунда. Где доказательства?»
Но она продолжала. Не молитву — своих слов у неё не было, только каша из отчаяния и любви. Она мысленно, глядя на призрачный образ сына, прошептала в такт ударам своего сердца: «Держись. Держись. Держись».
И добавила, уже вслух, в тишину сада, только для себя и для черной, принимающей земли:
— Ангел… Никола… Богородица… — имена выходили робко, неуверенно. — Спаси. Сохрани. Помоги.
Это не была молитва. Это была просьба. Выбитая из недр её существа, как этот пласт земли из грядки. В ней не было красоты церковных слов. Была голая, корявая, материнская сила. И пока Надежда шептала, она держала в голове хрупкий образ — сына, стоящего прямо. Не падающего.
Открыв глаза, она увидела, что крепко сжимает черенок лопаты, и по её щекам, смешиваясь с потом, катятся слезы. Но это были не слезы беспомощности, а слезы концентрации. Того душевного труда, о котором говорила Вера. Труднее, чем копать мерзлую землю. Но она сделала первый, неуверенный «удар» лопатой души.
Надежда вытерла лицо грубым рукавом, оставив на щеке полосу земли. Сердце, обычно колотившееся в панике, билось ровно и тяжело. Не стало легче, не пришло чудесное спокойствие, но появилось ощущение — не надежды, нет. Ощущение важного Дела. Кроме сетей и посылок, оказалось, есть ещё одна работа. Невидимая, внутренняя. И её тоже надо делать. Каждый день. Как прополку.
Надя вспоминала. Когда-то, давно, когда Артем был маленьким, а Женя еще не смотрел на нее сквозь ледяную стену, она сажала здесь цветы. Простые, неприхотливые: бархатцы, настурции, астры. Артем «помогал» – закапывал в лунки камушки и ждал, когда вырастут драгоценности.
Потом работа, свадьбы, корпоративы. Все закрутилось в бешеной пляске, цель которой потерялась. А земля ждала. И заросла.
«Вот здесь, у забора, — думала она, разравнивая грядку, — посажу подсолнухи. Высокие, как стражи. Чтобы Артем с дороги видел. А здесь, вдоль тропинки – циннии. Яркие, дерзкие, разных цветов. А вон в том углу, где солнце с утра – маки. И душистый горошек, обязательно! Чтобы пахло».
Она представляла себе это буйство красок, это море жизни, которое она вызовет из черной земли. Это была не мечта о прекрасном. Это был план, проект. Дело, которое зависело только от нее. От ее рук, терпения, ее желания дождаться.
Скрипнула входная дверь. Евгений вышел из дома, готовый к работе. Он остановился, увидев ее. Надя чувствовала его взгляд на своей согнутой спине, на запачканных землей руках. Она ждала привычного раздраженного фырканья, фразы «Чем бы дитя ни тешилось…». Но было только молчание. Долгое, тяжелое. Потом она услышала, как муж прошел к машине, сел, завел мотор. Но не уехал сразу. Она обернулась. Женя сидел за рулем, смотрел не на нее, а куда-то поверх крыши дома. Лицо его в профиль было усталым, но не злым. В его взгляде, который он в итоге все-таки перевел на нее, была не тень раздражения, а что-то другое. Непонимание? Растерянность? Может быть, слабый, почти угасший интерес к тому, что эта женщина, его жена, еще способна на что-то, кроме молчаливых страданий.
Он уехал, не сказав ни слова. А она вернулась к своей земле. К своим ирисам, которые она все-таки посадила прошлой осенью, в тот самый кошмарный октябрь, почти в бреду, не веря, что доживет до весны. А они взошли. Из земли, политой ее слезами и отчаянием, полезли крепкие, острые, как шпаги, листья. И уже наливались тугими бутонами – фиолетовыми стражами спокойствия, которое она еще не обрела, но на которое уже осмеливалась надеяться.
***
Девятое мая началось с солнца и звона. Не колокольного, а внутреннего – тревожного, торжественного, горького. Надежда достала из старого альбома фотографию. Дед Василий, молодой, в гимнастерке, с двумя медалями на груди, смотрел на нее строго и спокойно. Она аккуратно приклеила снимок к табличке с его именем и датами жизни.
Школа гудела, как растревоженный улей. Дети в парадной форме, с бантами и галстуками, толпились вокруг учителей, получая портреты. Взрослые стояли тише, многие – с такими же самодельными табличками в руках.
Надежда искала глазами Веру и Любу, но увидела сначала их – реку людей, которая начинала течь от школьного порога. Она влилась в этот поток.
Шли через всё село. Несли портреты солдат, что прошли Великую Отечественную. А еще несли портреты тех мальчиков, которые погибли в этом году Там…
Дети несли серьезно, с пониманием огромной важности момента. Из колонки в едущей рядом машины звучала песня: «Течет река бессмертного полка! По улицам, проспектам по стране…»
И Надежду накрыло волной. Не пафосной, не показной, а простой и страшной. Вот он, дед Василий, который прошел через ад, чтобы она могла жить. А вот она, Надежда, которая несет его портрет, пока ее собственный сын сидит в окопе где-то на границе. Связь времен, жестокая и неумолимая, сомкнулась в этом шествии. Она шла, высоко держа табличку, и чувствовала, как ее личная боль растворяется, становясь каплей в огромном море общей памяти, общей потери, общей стойкости. Она не была одна. Все эти люди – они шли вместе, несли своих героев, и это было сильнее любого страха.
У памятника собралась всё село. Надя и не подозревала, что у них живет столько людей! Старики на лавочках, молодые семьи с колясками, подростки, притихшие и серьезные. Звучала «Катюша» из колонок – не бодро, а как-то проникновенно, щемяще.
Вера и Люба стояли на небольшом постаменте у подножия памятника. Никакого пафоса. Вера говорила просто, без заученных фраз, слегка хрипловатым голосом, который слышно было даже без микрофона:
— Мы помним. Помним каждого, кто не вернулся. Кто вернулся и поднимал из руин нашу страну. Их подвиг – в нашей памяти. И в нашей ответственности, чтобы та война никогда не повторилась. Чтобы наши дети знали цену хлеба и тишины.
Потом выступал глава поселения, полный, краснолицый мужчина. Он говорил громче, правильнее, с нужными паузами. И когда он перешел к современности, к тем, кто «сегодня отстаивает право нашей страны на мир и независимость», его слова вдруг стали казаться Надежде картонными, выхолощенными. Он говорил о «наших героях», а она видела конкретного своего мальчика, испачканного машинным маслом, уставшего, пугающегося резких звуков. Между его пафосом и ее сырой, живой болью зияла пропасть. Она поймала взгляд Веры и увидела в ее глазах то же самое – усталое понимание этой пропасти.
Но общее чувство, сомкнувшееся во время шествия, было сильнее. После митинга все, как один, потянулись к Дому культуры.
Внутри было не как на обычном концерте. Стулья стояли вокруг маленьких столиков, накрытых клеенкой. И в воздухе витал дразнящий, неподдельный запах – гречневой каши с тушенкой. Солдатской каши. Женщины из Совета ветеранов раздавали ее в глубоких тарелках, носили чайники с крепким сладким чаем.
Надежда взяла свою порцию, села за свободный столик. Каша была простой, горячей, сытной. Она поднесла ко рту первую ложку. И вдруг слезы, которых не было у памятника, хлынули градом. Они капали прямо в тарелку, растворялись в гречке. Она плакала тихо, не обращая внимания на окружающих. Она думала, что Артем, наверное, прямо сейчас ест такую же простую кашу из полевой кухни. Может, холодную уже. Может, под дождем. Он никогда об этом не писал. В его редких сообщениях были только «норм» и «здоров». Но эта каша была мостом. Грубым, земляным мостом между ними. Они ели одно и то же. В этот момент она чувствовала его ближе, чем когда слышала его голос в трубке.
Концерт начался, когда все поели. И это было лекарством. Дети в бескозырках отплясывали «Моряка», уже без суеты и уверенно. Женский хор, в котором пели многие из волонтерок, запел «Майский вальс». Голоса были не идеальными, где-то дрожали, но в этой простоте была такая искренность, такая тоска по мирному небу и простому счастью, что сжималось сердце.
Надежда смотрела на Веру, которая вела программу. Та не «работала ведущей», как это делала раньше сама Надежда. Она разговаривала с залом. Шутила с ветеранами, подмигивала детям, просила поправить микрофон у того, кто волновался. Она создавала не представление, а пространство. Общее, теплое, где можно и всплакнуть, и улыбнуться, и просто побыть вместе. И Надежда понимала: Вера держится. С мужем на фронте, с двумя подростками-бунтарями дома, с грузом ответственности за этот ДК. Но она держится. Не потому что сильная, а потому что иначе нельзя. Потому что если она упадет, то под ней упадут и другие – те, кто пришел сюда за глотком этой нормальности.
Надежда вышла из зала под конец, когда уже пели «День Победы» все вместе. Она вышла на крыльцо, в теплый майский вечер. В груди было странное, смешанное чувство. Острая, как нож, боль за сына. Глубокая, щемящая грусть по деду и по всем, кто не вернулся. Но была и еще что-то. Не надежда еще. А… признание того, что жизнь – с ее болью, страхом, простой кашей и детскими танцами – продолжается. И она, Надежда, все еще часть этой жизни. Не наблюдатель, не жертва, а часть.
Надя посмотрела на свои руки, все еще хранившие под ногтями темные полоски земли из ее сада. Земли, которая ждала семян. Ждала жизни.
«Надо жить, — подумала она без пафоса, с усталой ясностью. — Хоть так. Хоть с землей под ногтями и слезами в гречке. Надо».
Друзья, это четвертая глава моей книги "Надо жить". Все публикованные главы смотрите здесь
Как прочитать и купить мои книги смотрите здесь