В тот вечер Маша только-только уложила пасынков и падчериц, покормила Ваню, уставшими руками разжигала лучину, как на пороге, заслонив слабый свет, появилась запыхавшаяся Анисья.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aXEKMwMboCgOfXF8
— Маша! Здравствуй! — девушка перевела дух, её глаза сразу же устремились к люльке. — Ой, а мальчонка-то на тебя непохож…
Маша похолодела. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. Она инстинктивно шагнула к люльке, как бы закрывая сына собой.
— Здравствуй, Анисья. Весть какая из барского дома?
— Весть, Маша, важная. Барыня приказывает тебе собираться. Едешь ты к барину Николаю Михайловичу, в губернский город, прислуживать у него будешь.
У Маши закружилась голова. Комната поплыла перед глазами, поплыли стены, печь, испуганное лицо Анисьи. Она схватилась за край люльки, чтобы не упасть. Губы онемели, не слушались.
— Зовёт меня Николай Михайлович, да? Вместе с сыночком зовёт? – чуть слышно прошептала она.
— Нет, Маша, ты едешь к нему одна, - смущённо произнесла Анисья.
— Одна? — прошептала Маша после короткой паузы, и собственный голос показался ей чужим. — А сынок? Ваня?
— Говорила я барыне, мол, дитя малое… - оправдывалась Анисья. – Не стала меня барыня слушать. Сказала: одна. Мол, дитя покою лишать молодого барина будет.
— Когда ехать? — выдохнула Маша.
— Недели через две… А дитя-то как, Маша? Куда ж ты его пристроишь, мал0го такого? К свекрови?
Анисья опять попыталась заглянуть в люльку, но Маша закрыла собой Ваню – уж слишком он был похож на Николая, Маша боялась, что гостья обо всём догадается.
— Свекрови нет, а муж с ним не справится… — машинально ответила Маша. — В родительский дом отвезти могу.
Анисья, передав поручение, быстро удалилась, будто боялась чего-то. Маша осталась одна в наступающих сумерках. Тихий сонный вздох донёсся из люльки. Она подошла, опустилась на колени, вглядываясь в знакомые, такие мучительно родные черты. Сердце разрывалось на части.
Предстоящая поездка к Николаю, отцу её ребёнка, растревожила сердце, но меньше она тревожилась и за Ванечку. Как его оставить одного? Справится ли её мать с таким младенцем? Всё-таки здоровье в последнее время подводило Арину всё чаще и чаще.
Или… Или попробовать написать Николаю письмо, объяснить, что она не сможет приехать? Нет, «или» не было. Приказ барский был ясен, как удар колокола. Нельзя ослушаться.
За дверью послышались тяжёлые, уверенные шаги. Еким вернулся из сарая, где что-то мастерил. Маша вскочила, стремительно вытерла ладонью лицо и бросилась к печи, делая вид, что помешивает что-то в горшке. Но испуг в её глазах и дрожь в руках были красноречивее любых слов. Еким остановился на пороге, молча снял шапку, повесил косу. Его взгляд словно обжёг её спину.
— Что случилось? — спросил он как обычно коротко, без предисловий.
И Маша, не в силах совладать с собой, обернулась к нему, и вся едва сдерживаемая буря вылилась в отчаянном рассказе.
Он слушал, не перебивая, лицо его было непроницаемо, как гранит. Когда она замолчала, в избе повисла тяжёлая, звенящая тишина. Лишь поскрипывала от ветра старая ставенка.
— Так, — наконец сказал Еким. Он подошёл к столу, сел, положил на стол свои большие, трудовые руки. — Значит, ехать.
— Велят… — прошептала Маша.
— А Ваню — к матушке твоей? Мне-то с ним не справиться, да и Аньке тоже тяжко будет, малой он совсем, а девчушке самой только восемь годков…
Маша кивнула, не в силах выговорить ни слова.
- Ох, что ж делается-то!? – ударил кулаком по столу Еким. – Только покой в дом пришёл – и на тебе! Будь он неладен этот барин!
Маша хотела попросить, чтобы Еким не говорил плохо о Николае, но не осмелилась.
- Ничего не поделаешь, - сказала она, опустив глаза. – Барская воля – есть барская воля.
Уставший Еким лёг на лавку и почти сразу захрапел, а Маше не спалось, она смотрела в мутное окошко кухни и думала, думала, думала:
«Господи Боже мой… Да как же это возможно? Жизнь наконец обрела желанную гладь, а душа — долгожданный покой. Муж — золотой, настоящая опора. Пусть сердце к нему не лежит, пусть не любовь, а только благодарность, — но ведь о таком супруге иные девицы и во сне не смеют грезить. Так зачем же? Зачем теперь эта весть, что раздирает душу на части, точно острыми когтями?
А вдруг… вдруг он узнал о сыне? Нет, быть того не может. Узнай он о мальчике, приказал бы явиться вместе с ним, а не вызывать меня одну. Господи, как же я смогу оставить своего крошку? Он же совсем младенец, беспомощный птенец…
Надо поговорить с Николаем. Поеду и расскажу ему всё. Да, расскажу о сыночке нашем, родном и для него, и для меня. Неужели он оттолкнёт собственное дитя? Неужели не дрогнет его сердце? Нет, он не может отказаться… Он должен разрешить, чтобы мы были все вместе, должен позволить привезти Ванюшу к нему.
А как же Еким? А дети… наши дети, все шестеро? Как теперь покинуть мне звенящий их смехом дом? Нет, сил на это нет, нет решимости… Лучше уж всё осталось бы как есть. Не хочу я этой поездки, страшусь её. Но как противиться воле барской? Как ослушаться?»
Эти мысли, тяжкие и беспокойные, словно рой встревоженных пчёл, гудели в голове Маши, не давая передышки. Щёки её пылали от внутреннего жара и смятения. Чувствовала она — немилостивая судьба, не устававшая испытывать её на прочность всю жизнь, уготовила новую кручину, очередной мучительный выбор, где любое решение кажется предательством.
Мать Николая, Софья Михайловна, следующим утром села писать письмо сыну. Письмо вышло длинным. Уже запечатав конверт и едва не отдав его слуге для спешной отправки на почту, женщина вдруг всполошилась, осенила её досадливая мысль. Рука её, повисшая в воздухе с письмом, медленно опустилась.
Как же так, совсем из головы вышло — ни словом не обмолвилась она о Маше! Софья Михайловна, с лёгким вздохом упрёка к собственной забывчивости, бережно вскрыла конверт. Достала исписанный лист и, положив его на столешницу резного бюро, вывела чётким почерком приписку на полях: «Марию разыскали. Через две недели отправится она к тебе. Ребёнок у неё малый, приказала я, чтобы без него она ехала». Сухо, коротко, по делу. Собственно, Софье Михайловне никакого дела не было до какой-то крестьянки.
Получив это послание, Николай несколько мгновений просто смотрел на бумагу, не в силах пошевельнуться. Потом, словно не веря глазам, он вновь и вновь пробегал взглядом эти роковые строки, пока буквы не поплыли перед его глазами. Ребёнок! У Маши ребёнок!
В уме его бродили мучительные мысли. «Вот, значит, как оно обернулось… Замуж вышла. Да как же быстро… Не успел я уехать и след мой на той земле остыть… А я-то, наивный глупец, мыслил иные картины. Что ж, Маша. Да пребудет с тобой счастье…» — пронеслось в его голове.
И даже тени подозрения, что этот малыш может быть его кровиночкой, его плотью и продолжением, не посетило его. Будь ему известен месяц рождения ребёнка — и Николай, скорее всего, догадался бы. Но он пребывал в неведении, этом жестоком союзнике судьбы.
Сев за стол, он написал ответ стремительно, почти не думая, подчиняясь первому душевному порыву: «Не нужно, маменька, присылать Марию, ежели ребёнок у неё малый. Где же Ваше людское сострадание? А крышу у нас в казармах уже починили, нет теперь надобности перебираться на городскую квартиру. Да и скучно одному мне там будет, пусто. Чем мне заниматься в городе, где никого не знаю? Здесь же с приятелями куда веселее».
Не дав чернилам как следует просохнуть, сложив листок, он со всех ног бросился на почту. Сердце его стучало в такт быстрому шагу. Главное было — успеть до закрытия почты, перехватить колесо, уже пущенное материнской волей. «Только бы, — думал он, почти молясь, — только бы это письмо пришло к матери раньше, чем Маша ступит на ту дорогу, что ведёт ко мне. Только бы успеть. Не нужно Маше сюда ехать, нет, не нужно».
День отъезда Маши настал, ясный и холодный, словно выточенный из ледяного стекла. Накануне, с сердцем, разрывающимся на части, она отнесла маленького Ваню в родительский дом; Екиму и его старшей дочке действительно было не под силу справиться с хрупким младенцем.
Теперь, ожидая роковой повозки, Маша сидела на краю скамьи, будто на раскалённых углях. Её бросало то в лихорадочный жар, заливавший щёки багрянцем, то пробирала до костей ледяная дрожь, и ладони становились влажными и холодными.
Еким стоял в сенях, прислонясь к притолоке. Его могучие руки, привыкшие смирять упряжку и поднимать тяжести, были судорожно сжаты в кулаки до хруста в суставах. В глазах, обычно спокойных, бушевала немая буря. Как он жаждал в этот миг ворваться в барский дом и пустить свою богатырскую силушку в ход!
«Нелюди, — кипело у него внутри, — Изверги! Как у них совести хватает — разлучать мать с детишками, жену от мужа отрывать?» Ненависть, горькая и беспомощная, захлёстывала его через край, грозя сорваться с цепи.
Будь его воля, будь он в ответе только за себя — он бы давно пошёл в имение, не раздумывая. Пошёл бы, чтобы предстать перед ними, этими господами, и сказать всё, что наболело. И пусть бы потом было что будет — он ничего не боялся. Но Еким понимал, что от его слепого и яростного порыва пострадает не он один. Гнев барина обрушится на всю его семью, на детей, на Машу. И потому он сдерживался, стискивая зубы до боли, впиваясь разъярённым взглядом в узкую тропинку у калитки. Калитки, за которую вот-вот ступит и закроет за собой Маша. Когда она вернётся? И вернётся ли? Суждено ли им ещё будет встретиться?
Вот экипаж подкатил. Кучер на козлах, безучастный и неподвижный, как манекен, лишь покосился в сторону избы.
Маша усаживалась в бричку, бледная, как полотно, не жива и не мертва. Еким шагнул вперёд, обнял её на прощанье — коротко, крепко, без слов, — и тут же, не глядя, резко развернулся и бросился в дом, чтобы не видеть, как увозят жену, которая с каждым днём становилась ему всё ближе и дороже.
Кучер дёрнул поводья, и колёса с сухим скрипом тронулись в далёкий путь.
Тем временем в господском доме Софья Михайловна, распечатав только что доставленное письмо от сына, пробежала по нему глазами. Лицо её изменилось.
— Аниська! — резко крикнула она. — Беги на конюшню, живо! Пусть Гришка запрягает самых резвых, скачет, что есть мочи! Догнать надо кучера, которому я велела эту крестьянскую девку к молодому барину везти! Вернуть её назад надо… Ох, баловник мой сынок, сам не ведает, чего хочет…
— Машу вернуть? — не поверила своим ушам Анисья, и лицо её просияло от нежданной надежды. Она и вправду всей душой переживала за чужую, казалось бы, семью.
— Ты ещё здесь? – рявкнула барыня. – Беги, сказала! Не мешкай!
Еким, стоя у окна с потухшим взглядом спустя час вдруг увидел, как знакомая бричка, подпрыгивая на ухабах, вновь подкатывает к их калитке. Не помня себя, он выбежал навстречу. Дверца распахнулась, и Маша, шатаясь, ступила на землю.
Две недели томительного ожидания, страха, неизвестности и душевного надрыва навалились на неё разом — ноги подкосились, и она, не издав ни звука, рухнула бы в снег, если бы Еким не подхватил её на лету своими верными, могучими руками. Он бережно, как хрустальную вазу, отнёс бесчувственную жену в избу.
— Вернулась, значит, — тихо проговорил он, когда Маша наконец открыла глаза, и в его голосе звучало невероятное облегчение. — Уж больше не уедешь?
Маша попыталась приподняться.
— Лежи, лежи, — мягко остановил её Еким, заботливо поправляя сползшее одеяло.
— За Ванечкой я побегу, - слабо прошептала Маша, ещё до конца не придя в себя.
— Лежи. Я сам сбегаю за Ванечкой.
Зима между тем окончательно отступила, уступив место хрупкой, звонкой весне. Но даже среди пробуждающейся жизни, в редкие тихие минуты, Маша ловила себя на том, что нет-нет, да и вспомнит она о Николае…