Горячий воздух стоял над полями, густой и сладкий от запаха спелой ржи. Лето того года выдалось знойным. Роды у Маши начались в середине июля, в срок, но затянулись на двое мучительных суток.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aW-6LqWfDwHmKSXt
В избе не смолкали ее стоны, сознание начало уплывать в темноту. Когда наконец раздался слабый, но настойчивый крик, и повитуха Агафья подала ей младенца, Маша не сразу смогла разобрать черты его личика — так затуманилось всё от изнеможения.
Но когда сердце перестало колотиться в груди бешеным галопом, она вгляделась. Крепкий, с темными волосиками, сжатыми в кулачки… Имя пришло само, как вздох облегчения: Ваня. В память о брате Ване, который дал ей так много, который обучил её грамоте.
Прошло всего три дня. Еким, молчаливый и крепкий, как вековой дуб, работал в поле от зари до заката. Маша, едва держась на ногах, заявила:
— Я буду помогать. Старшенькая, Анютка, с малым управится, а я буду прибегать кормить.
— Нет, — коротко бросил он, не поднимая головы от точильного бруска, по которому водил тяжёлой косой.
— Я уже окрепла. Силы — как у лошади, — попыталась она придать своему голосу твёрдости, но голос дрогнул.
Еким резко поднял голову. Его взгляд, обычно спокойный и немного отрешённый, метнулся по ее бледному, ещё не обретшему краску лицу, по худым рукам, нервно теребящим конец передника.
— Сказал — нет. Сиди дома. — Голос его, низкий и глухой, прозвучал как удар хлыста. Маша невольно вздрогнула. Он встал, взял косу, и у самого порога обернулся, не глядя на нее: — Одна жену в землю уже схоронил. Боюсь остаться без тебя.
Он вышел, хлопнув дверью. Маша медленно опустилась на лавку. Образ Николая, с его страстными речами и обещаниями, стал вдруг неясным, как выцветшая акварель. Перед глазами вставала прямая, богатырская спина мужа, уходящего в золотое марево поля. За этой спиной — дом, его родные дети и теперь — её сын.
В деревне, конечно, шепталась. Время было горячее, сенокосное, но во время короткого отдыха у колодца мужики переглядывались, а бабы, сбившись в кучки, судачили исподволь. Сроки считали — не сходилось. Но вслух никто не смел сказать ни слова. Против Екима люди слова сказать боялись, силушкой он обладал невиданной. На баб руку не поднимал никогда, но мужикам, задевшим его честь или семью, мог так вправить ум, что тот навсегда забывал дорогу к его избе. Страх был крепкий, уважительный.
— Крепонький мальчонка, кулачищи у малОго здоровые, прям, как у Екима, — рассказывала однажды на сходке повитуха Агафья, помогавшая Маше в родах.
— Да прям уж, как у Екима… — протянула одна из женщин, но тут же спохватилась, поймав тяжёлый взгляд соседки.
— Ты что мелешь, глупая баба? Говорят же тебе — здоровые кулачищи у мальчугана. И у Екима такие же. Забыла что ль, как Еким мужа твоего своими кулачищами отходил?
И сразу все попритихли. Разговоров на этот счёт больше не было.
Но сама Маша не могла успокоиться. Она смотрела на сладко спящего Ваню, и в груди кололо. Черты проступали всё явственнее: разрез глаз, форма бровей, даже то, как он морщил лобик во сне — всё было не Екимово, всё было чужое, запретное, напоминающее о том коротком, ослепительном и горьком счастье прошлой осени.
«Нет, — сурово твердила она себе, качая люльку. — Я теперь венчанная жена. Николай, наверняка, и не вспомнил меня ни разу. Обещал писать, да нет писем для меня… Забуду я его. Надо забыть».
А уже через минуту сердце сжималось от новой мысли: «Несправедливо это. Николай не знает о сыне. Как же отец дитя своё не знает? Он должен его увидеть…»
Маша гнала эти мысли, как назойливых мух, но в глубине души теплилась надежда. Август был на носу. Николай рассказывал незадолго до отъезда, что в августе кадетов распускают по домам на каникулы. Он должен был приехать, обязательно.
Николай действительно собирался приехать, но у его родителей были иные планы. Скука в родовом имении одолевала их не меньше, чем тоска сына по дому. Решено было: они едут к нему, в губернский город, дабы провести каникулы вместе, в благопристойном обществе. А куда едет семейство Николая, туда, по старой дружбе и новому расчёта, потянулись и Грабовские.
Семья Грабовских была богата, но обделена родством со знатной фамилией. Их дочь, Анна, румяная и воспитанная в пансионе, была их главной и единственной надеждой: свадьба с Николаем, обладателем дворянской фамилии, открывала им двери в тот круг, куда они страстно желали попасть. И этот шанс они упускать не были намерены.
Добравшись до города, Грабовские с размахом разместились в нанятом просторном барском доме, пригласив туда и родителей Николая.
Семья Николая вежливо отказалась от совместного проживания в барском доме – уж слишком навязчивы были Грабовские – и вполне комфортно разместилась в доме гостевом. Собственно, на этом больше всего настаивал сам Николай.
И тотчас началось. Вечера в гостиной Грабовских были отданы музицированию. Анечка, в шелках и локонах, старательно выводила рулады за роялем, постоянно бросая томные, исподлобья взгляды на Николая. Он сидел, сохраняя учтивую, отстранённую маску, а внутри у него всё кипело.
«Месяц! — в ужасе думал он. — Целый месяц этого визга, никак не похожего на пение, и намёков её мамаши о скорой свадьбе! Нет уж! Довольно!» Ему дико хотелось вскочить, хлопнуть дверью и умчаться прочь, в поля, к широкому горизонту, где пахнет не духами, а полынью и дождём, но Николай не хотел подводить своих родителей.
— Николай, — сказала ему мать, когда они, наконец, вернулись в свой флигель. — Мы с отцом обсудили. Анна — благоразумная и достойная партия. Состояние её семьи…
— А меня спросили? — оборвал он, скидывая тугой мундир.
— Николай, не будь грубым. Ты стал каким-то резким. Я всегда была против этого училища…
— Матушка, да вы же сами слышите, как она фальшивит! Нет, извольте, я не намерен слушать это всю жизнь, — вырвалось у него. Он замолчал, потянулся к окну, за которым темнел чужой город. — Я бы сейчас послушал Машу, — тихо, почти невольно, выговорил он. — Маменька, а вы не знаете, где она сейчас, Маша?
— Маша? Какая ещё Маша?
— Девушка, что при бабушке сиделкой была. Она чудесно поёт.
— Ах, эта девка! — мать отмахнулась изящным платочком. — Когда Екатерина Андреевна скончалась, мы, конечно, отослали её назад, в её деревню. Грабовские её к себе не взяли – Анечка её забраковала.
— Я ей писал. Дважды. Ответа нет.
— Кому писал? Анечке? – не поняла мать Николая.
— Маше! При чём здесь Аня? – вспыхнул Николай, ему неловко было говорить с матерью о Маше.
Лицо матери исказилось от неподдельного изумления и брезгливости.
— Писал? Крестьянской девке? Зачем, Николенька? Да она, голубчик, и читать-то не умеет, наверняка!
— Она грамотная, мы с ней… — Николай замолк, не желая посвящать мать в подробности их долгих вечеров за книгой.
— Дело в том, что мне разрешили жить не в казарме, а на частной квартире, - поправился он. – Нужна экономка, помощница по хозяйству. Чужую нанимать не хочется. Я и думал… Маша привычная, знающая, она – человек проверенный, бабушке очень хорошо служила, пусть послужит и мне. И голос её – не чета голосу Ани, мне очень нравилось, как она поёт. Я бы вечерами, после тяжёлого дня, с удовольствием слушал Машу!
Мать смерила его долгим, пристальным взглядом.
— Ладно. Узнаю я про эту девку, как вернёмся в имение. Узнаю – напишу.
- Благодарю, матушка, я буду ждать.
Письма от Николая на Машино имя, действительно, были. Два аккуратных конверта с надписью «для Марии, дочери Федосеевой». Но Маша уже не жила в барском доме, и вся корреспонденция, естественно, попадала в руки матери Николая. Будучи женщиной воспитанной, она не опустилась до вскрытия чужих писем. Но и передавать их какой-то крестьянке, в которую, как она теперь с тревогой понимала, её сын вложил какие-то душевные порывы, она не собиралась. Конверты один за другим сгорели в камине, обратившись в горстку пепла, унесённого слугой.
Неделя, на которую рассчитывали родители Николая, растянулась на месяц. Грабовские «так очаровались городом и обществом», что менять планы не желали. Анна, неглупая по-своему, но абсолютно лишённая воли перед матерью, из кожи вон лезла, чтобы понравиться Николаю. Но эффект был обратным: с каждым днём она нравилась всё меньше. Николай ходил мрачнее тучи.
Наконец, с первыми прохладными ветрами и золотом на ветках деревьев, пришёл сентябрь. Николаю было пора возвращаться на учёбу. На прощание Николай крепко сжал руку матери.
— Матушка, вы обещали насчёт Маши. Как узнаете о ней, сообщите, когда сможете отправить её ко мне, чтобы я мог квартиру в городе подобрать.
Мать что-то бодро пообещала, утирая слезу. Но в первом же письме, полном новостей о светских раутах и прочем барском лоске, о Маше не было ни строчки. Мать попросту забыла узнать о какой-то крестьянке.
«Маменька, — писал Николай в ответ, сдерживая раздражение. — Вы ни словом не обмолвились о Марии, дочери Федосеевой. А между тем дело не терпит отлагательств. В городе сыро, в казармах простуда ходит, а на частной квартире без помощницы я не управлюсь. Квартиру я подыскал, но жить одному в ней — невозможно. Умоляю, распорядитесь, чтобы Маша могла выехать ко мне. Ваш любящий сын».
Прочитав это, мать Николая нахмурилась. Дело принимало серьёзный оборот. «Ему действительно нужна прислуга или он имеет страсть к этой крестьянке? – словно током ударила её мысль. – Нет же, какая глупость! – тут же отмела она эту мысль. – И как я могла такое подумать о своём сыне?»
Окончательно успокоившись, женщина крикнула:
— Аниська! — позвала она юную горничную.
Та тут же явилась, замирая в почтительном поклоне.
— Знаешь ли ты Марию, Федосееву дочь? Ту, что при покойной барыне сиделкой была?
— Как же, барыня, знаю. Только после того, как дом ваш покинула, я про неё ничего не ведаю.
— Ну так чего же стоишь? Беги, узнай. Где она теперь, что с ней.
Аниська, маленькая, юркая, как мышка, помчалась со всех ног. Да куда бежать? Деревень вокруг имения было с десяток. Спросила у конюха — тот лишь плечами пожал. У повара — тот хмыкнул: «Много их, Марий, было да прошло». Наконец, старая скотница, копавшаяся в огороде, сообщила, в какой деревне живёт Машина мать.
Аниська со всех ног бросилась в деревню. От Арины, смущенной и испуганной визитом из барского дома, она и узнала новость: Маша вышла замуж за крестьянина Екима и уехала в мужнин дом, в другую деревню. Ещё Арина сообщила, что Маша сына недавно родила.
Так Аниська и доложила барыне.
— И что стоишь? – прикрикнула барыня. – В деревню ту ступай. Скажи Машке, чтобы собиралась. К сыну моему в город поедет, в услужение. Через две недели.
— Помилуйте, барыня… — заёрзала Аниська. — Да у ней дитя малое, грудной мальчонка-то… Как же…
— Исполняй, что велено, не разглагольствуй! — отрезала барыня.
— С дитём ей собираться-то?
— Господи, какая ты глупая! Зачем в городе её ребёнок нужен? Зачем моему сыну младенческий крик под боком? Одна поедет!
— Слушаюсь, барыня, - поклонилась Аниська и бросилась в деревню, чтобы Маше волю барскую передать.