Часть 1. ДЕТЕКТИВ
Диалог в нашей квартире начинался всегда одинаково.
— Маша, где мои синие носки?
— В правом ящике, Ваня. Они всегда в правом ящике.
— Их там нет.
Это был наш утренний ритуал, мелодия обычной жизни. Пока однажды я не заглянула в мусорное ведро. Под смятым чеком лежали те самые синие носки, с маленькой, едва заметной дыркой на пятке.
— Ваня, — голос мой дрогнул. — Твои носки в мусорке.
Он подошел, посмотрел и тяжело вздохнул. Не удивлённо, а устало. Как будто ждал.
— Мама была вчера. Заходила, пока мы были на работе. Говорит, стыдно такие носить. Купила новые.
Новые носки, идеально свернутые, лежали на самом виду.
Мы дали дубликат ключа от нашей квартиры его родителям. История ключа была притчей во благо. «А вдруг вы потеряете? А вдруг замок захлопнется? Мы поможем, мы же рядом». Сначала это было мило: свекровь могла занести к ужину домашних котлет, пока мы в пробке. Потом — поставить вазу с цветами к нашей годовщине. А затем началось наведение порядка.
— Дорогие мои, у вас там пыль! — голос свекрови звенел в трубке, будто она обнаружила не пыль, а улики преступления.
— Мы сами…
— Я уже всё протерла. И эти ваши странные журналы про дизайн убрала в шкаф, они на столе некрасиво лежали. И постель поправила.
Постель. Это была особая тема. Я как-то пошутила, что скоро они будут проверять простыни под ультрафиолетом, как в детективах.
Часть 2. ИСТЕРИЧКА
Ссора вспыхнула в субботу, как пожар в сухой траве. Из-за всего. Из-за его молчаливого согласия, из-за моих накопленных обид, из-за ощущения, что мы не одни в собственном доме. Что за дверью всегда стоят двое судей в тапочках.
— Я не могу больше свободно дышать, Ваня! — кричала я, и слезы текли сами, горячие и соленые. — Это наша жизнь или спектакль для твоих родителей? Они выбросили мою любимую кружку! Ту, с кошкой! Говорят, сколотая. Я сама решу, из какой кружки мне пить!
— Не кричи, — сквозь зубы говорил он, сжимая кулаки. — Они просто пытаются помочь.
— Помочь? Контролировать! Они приходят с этим проклятым ключом и перетирают мою жизнь на тряпку! А ты… ты просто стоишь и смотришь!
Мы стояли посреди гостиной — два врага, израненных невидимой битвой. Воздух трещал от ненависти и боли. Именно в этот миг щелкнул замок.
Легко, привычно. Без стука.
В дверь вошли они. Свекровь с авоськой, в которой угадывались банки соленых огурцов. Свекор — с газетой. Они замерли на пороге, увидев нас: моё заплаканное, искаженное лицо, и его багровое от бессилия.
— Ссоритесь? — ледяным тоном произнесла мать Вани. Она поставила авоську на пол. — Вот до чего дожили. В хорошей семье так не кричат.
— Мама, пожалуйста, не сейчас, — голос Вани был пустым.
— Как не сейчас? — вступил отец, складывая газету. — Мы пришли, чтобы вы были в мире да согласии, а тут… Скандал. Из-за чего?
— Из-за вас! — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. — Из-за вашего ключа! Из-за того, что вы ломитесь сюда, когда вам вздумается!
— Ломимся? — свекровь сделала шаг ко мне. Её глаза сузились. — Мы? Люди, которые вас кормят, поят, помогают с уборкой… Это благодарность? Ваня, ты слышишь, что твоя жена себе позволяет?
— Перестань, мама, — прошептал он. Но это был не голос мужчины. Это был голос мальчика.
— Нет, не перестану! — её голос взвизгнул. — Смотри на неё! Истеричка! Ты думаешь, такая тебе счастье построит? Она тебя в гроб загонит! Мы тебя предупреждали!
И тут случилось то, что разорвало последнюю тонкую пленку. Свекровь подошла к Ване, взяла его за руку и потянула к себе. Физически. Будто отбирала игрушку у другого ребенка.
— Идем, сынок. Поешь нормальной еды. Успокойся. Оставь её одну остывать.
Он посмотрел на меня. В его глазах я увидела бурю: стыд, ярость, растерянность и эту древнюю, детскую покорность. Он сделал шаг. К ней.
— Ваня, — сказала я тихо, но так, что все замолчали. — Если ты сейчас выйдешь за эту дверь с ними, ключ останется у них навсегда. И нас больше не будет.
Он замер. Его мать сжала его руку еще сильнее.
— Угрозы! Слышишь, угрожает! В нашем же доме!
— Это не ваш дом, — отрезала я, глядя прямо на неё. — И ключ от него — не ваш. Вы украли его под предлогом заботы. Отдайте.
Свекор что-то заворчал, но я уже не слушала. Я смотрела на мужа. На мужчину, которого любила. Который должен был быть стеной между мной и миром, а стал прозрачной дверью, в которую всё время входили чужие.
Он медленно, очень медленно высвободил свою руку из руки матери.
— Мама, папа… Уйдите.
— Что?
— Уйдите. Пожалуйста. Ключ оставьте на тумбе.
Они ушли, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Мы остались одни среди руин нашего утра. И на тумбе в прихожей, рядом с авоськой с огурцами, лежал один-единственный блестящий дубликат.
Ваня подошел, взял его. Подошел ко мне.
— Прости.
— Это не всё, — сказала я, вытирая щёки. — Прости — это сказать им, что их визиты теперь только по предупреждению. Прости — это выбирать каждый день меня, а не их. Сможешь?
Он долго смотрел на ключ в своей ладони, этот маленький кусок металла, который едва не раздавил наше большое, хрупкое счастье. Потом подошел к окну, распахнул его и швырнул ключ в дальний угол двора, в кусты сирени.
Щелчок падения мы не услышали. Но в квартире вдруг стало тихо. По-настоящему. Впервые за долгое время.
— Смогу, — сказал он, обнимая меня.