Начало рассказа
Глава 2. Выбор
В кафе было почти пусто — середина рабочего дня, только пара студентов с ноутбуками да пожилая женщина у окна с чашкой чая. Люба выбрала столик в углу, подальше от всех.
Гена пришёл вовремя. Сел напротив, заказал американо. Люба — капучино, который не собиралась пить.
— Ну, — сказала она. — Говори.
Он помолчал. Покрутил в руках салфетку, разгладил, снова скомкал.
— Люб, я не знаю, как это сказать.
— Просто скажи.
— Я больше не могу.
Три слова. Короткие, простые. Люба почему-то подумала, что именно так и звучит конец — не криком, не скандалом, а вот этим тихим «я больше не могу» в полупустом кафе в два часа дня.
— Чего не можешь? — спросила она, хотя прекрасно понимала.
— Так жить. С ней. Под одной крышей. Каждый день.
— Гена, она моя мама.
— Я знаю. И я терпел. Семнадцать лет терпел, Люб. Она приезжала в гости — переставляла мебель. Звонила по три раза в день — спрашивала, чем ты меня кормишь. Намекала, что ты могла бы найти кого-то получше.
— Она не со зла.
— Да какая разница — со зла или нет? Результат один.
Принесли кофе. Гена сделал глоток, поморщился — горячий.
— Я думал, после свадьбы станет легче — она примет меня как члена семьи. Потом утешался: ладно, хотя бы живём отдельно. А теперь она переехала к нам, и я понял, что всё это время просто откладывал неизбежное.
— Что — неизбежное?
— Разговор с тобой.
Люба обхватила чашку обеими руками. Капучино остывал, пенка оседала.
— И что ты хочешь?
— Чтобы ты поговорила с ней. По-настоящему. Не как вчера — «мам, а что насчёт ремонта». А прямо: мам, когда ты вернёшься к себе? Мам, нам нужно личное пространство. Мам, ты здесь в гостях, а не дома.
— Я не могу так с ней.
— Почему?
— Потому что она моя мама! — Люба повысила голос, студенты обернулись. Она понизила до шёпота: — Потому что ей шестьдесят восемь лет, и она только что потеряла мужа, и ей больше некуда идти.
— Есть куда. В её собственную квартиру.
— Там нужен ремонт.
— Люб, я узнавал. Косметический ремонт в двушке — месяц работы. Она у нас уже полтора. За это время можно было два раза всё переклеить.
Люба молчала.
— Она не собирается уезжать, — сказал Гена. — Ты это понимаешь?
— Не говори ерунды.
— Это не ерунда. Она устроилась. Ей хорошо — дочка рядом, есть кем командовать, есть на ком отыгрываться. Зачем ей возвращаться в пустую квартиру, где никто не слушается?
— Ты несправедлив к ней.
— Может быть. А она справедлива ко мне? К нам?
Люба отодвинула чашку.
— Чего ты от меня хочешь, Гена? Конкретно?
— Поговори с ней. Сегодня. Скажи, что мы её любим, но нам нужно жить своей жизнью. Что через месяц — максимум два — она должна вернуться к себе. С ремонтом поможем, деньгами поможем, чем угодно поможем. Но она должна уехать.
— А если она откажется?
Гена посмотрел ей в глаза.
— Тогда уеду я.
Всю дорогу домой Люба репетировала разговор.
«Мам, нам надо поговорить. Я тебя очень люблю, но...»
Нет, не так. «Но» звучит как обвинение.
«Мам, давай обсудим планы на будущее. Как ты видишь...»
Слишком размыто. Мама сразу уйдёт в сторону.
«Мам, Гена сказал...»
Нельзя. Нельзя прятаться за мужа. Это должны быть её слова, её решение.
Лифт остановился на седьмом этаже. Люба вышла, достала ключи. Промахнулась мимо замочной скважины, чертыхнулась, попробовала снова.
Семнадцать лет брака. Семнадцать лет она выбирала Гену — каждый день, каждым поступком. Когда мама говорила «он тебе не пара». Когда плакала на свадьбе — не от счастья. Когда звонила с вечным вопросом: «Ну что, ещё не развелись?»
А теперь надо выбрать снова. И на этот раз — вслух.
Она открыла дверь.
В прихожей пахло жареной рыбой. Мама стояла в своём фартуке, вытирая руки полотенцем.
— О, Любочка! Ты рано сегодня. А я как чувствовала — рыбу пожарила, твою любимую, с корочкой.
— Мам, нам надо поговорить.
Зинаида Павловна насторожилась.
— Что-то случилось?
— Пойдём на кухню.
Они сидели друг напротив друга. Между ними — тарелка с рыбой, которую никто не ел.
— Мам, — начала Люба. — Я хочу поговорить о том, как мы живём.
— А что не так?
— Понимаешь... Гена... мы с Геной... нам сложно.
— Сложно? — мать приподняла бровь. — Что значит — сложно? Я вам мешаю?
— Нет, мам, ты не мешаешь. Просто мы привыкли жить вдвоём, и...
— Так. — Зинаида Павловна сложила руки на груди. — Давай начистоту. Это Гена тебя подговорил?
— Никто меня не подговаривал.
— Любочка, я же вижу. С тех пор как я приехала, он ходит мрачный, смотрит волком. Думаешь, я не замечаю?
— Мам, дело не в Гене.
— А в ком тогда? Во мне? Я тебе мешаю?
Люба набрала воздуха.
— Мам, ты здесь уже полтора месяца. Мы рады тебе, правда. Но... когда ты планируешь вернуться домой?
Тишина.
Зинаида Павловна смотрела на дочь так, будто та ударила её по лицу.
— Вот, значит, как.
— Мам, я просто спрашиваю...
— Я всё поняла. — Мать встала из-за стола. — Сорок два года я растила тебя. Недосыпала, недоедала, всё лучшее — тебе. Отец умер, я осталась одна. Думала — хоть дочь рядом, хоть не совсем одна на старости лет. А ты...
— Мам, я не это имела в виду!
— А что ты имела в виду? «Когда планируешь уехать» — это что, по-твоему, значит?
— Я просто хотела понять, какие у тебя планы...
— Планы? — Зинаида Павловна схватилась за сердце. — Какие планы могут быть у старухи, которую родная дочь выгоняет на улицу?
— Мам, никто тебя не выгоняет!
— Нет, я всё поняла. Гена против меня настроил. Я с самого начала знала, что он до добра не доведёт. Говорила тебе — не выходи за него. Говорила!
Люба сглотнула. Слова застряли где-то между грудью и ртом.
— Мам, пожалуйста, успокойся.
— Как я могу успокоиться? Отец в могиле, дочь выгоняет, зять ненавидит. Что мне остаётся — в окно?
— Мама!
— Ладно, ладно. — Зинаида Павловна махнула рукой. — Не буду вам мешать. Соберу вещи и уеду. Сдохну там одна, в холодной квартире, зато вам будет хорошо.
— Мам, я не хочу, чтобы ты уезжала! Я просто...
— Что — просто? Просто спросила, когда я уберусь? Спасибо, дочка. Спасибо за любовь.
Мать вышла из кухни. Хлопнула дверь комнаты.
Люба сидела, глядя на остывшую рыбу. Пальцы вцепились в край стола. В голове было пусто.
Гена вернулся в восемь. Люба сидела в гостиной, в темноте — не включила свет.
— Что случилось? — он щёлкнул выключателем.
— Я поговорила с ней.
— И?
— Она сказала, что я её выгоняю. Что она лучше умрёт. Что ты меня против неё настроил.
Гена сел рядом.
— Классика.
— Что?
— Классика манипуляции, Люб. «Лучше умру», «выгоняешь на улицу», «сдохну одна». Она это не первый раз говорит, правда?
Люба промолчала. Он был прав. Мама говорила это каждый раз, когда что-то шло не по её плану. Когда Люба в девятнадцать поехала на море. Когда вышла замуж за Гену. Когда отказалась переехать поближе к родителям.
«Ты меня в могилу сведёшь».
«После всего, что я для тебя сделала».
«Видимо, я тебе не нужна».
— Я не могу так, Гена, — прошептала она. — Не могу выбирать между вами.
— А придётся.
— Почему?
— Потому что она не даст нам жить спокойно. Пока ты не поставишь границу — будет давить. Это её способ любить, Люб. Контролировать, виноватить, не отпускать.
— Она моя мама.
— Я знаю. И я не прошу тебя её бросить. Я прошу — дай нам шанс. Нашей семье. Мне и тебе.
Из комнаты матери не доносилось ни звука. Люба знала этот приём — демонстративное молчание. Завтра мама выйдет с опухшими глазами и будет страдать молча, так, чтобы все видели.
— Я попробую ещё раз поговорить, — сказала Люба. — Завтра. Когда она успокоится.
Гена покачал головой.
— Не поможет.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что знаю. Семнадцать лет, помнишь? Я видел это сто раз. Ты пытаешься поговорить — она устраивает истерику — ты отступаешь — всё возвращается на круги своя.
— А что тогда делать?
— Не отступать.
Люба закрыла глаза.
— Я не могу.
Гена помолчал. Потом встал, подошёл к шкафу, достал дорожную сумку.
— Ген, ты что делаешь?
— Собираю вещи.
— Куда?
— У Лёхи поживу пока. Он давно предлагал.
— Гена, подожди!
Он остановился, обернулся.
— Я даю тебе неделю, Люб. Неделю, чтобы решить. Если через неделю ничего не изменится — я подам на развод.
— Ты не можешь так!
— Могу. И ты знаешь почему? Потому что я тебя люблю. Но жить втроём с твоей мамой — не буду. Это не жизнь, это медленное удушение. Для меня и для тебя.
Он вернулся к сумке, стал складывать рубашки.
— Гена, пожалуйста...
— Неделя, Люб. Реши, чего ты хочешь.
Дверь комнаты матери приоткрылась. Зинаида Павловна стояла на пороге, наблюдая. На лице — ни слезинки. Глаза внимательные, цепкие.
Гена застегнул сумку, накинул куртку.
— Позвони, когда решишь.
И вышел.
Люба смотрела на закрытую дверь. Слышала, как хлопнула входная. Как загудел лифт.
Мать подошла сзади, положила руку на плечо.
— Вот видишь, Любочка. Я же говорила — он тебя не любит. Любил бы — не ушёл.
Люба не ответила.
В прихожей, на крючке, висела Генина куртка — та самая, которую он аккуратно повесил вчера. Видимо, взял другую.
Или забыл.
Или оставил специально — чтобы было за чем вернуться.
Люба не знала. И от этого незнания было страшнее всего.