Глава 1. Гостья
— Люба, я переставила твои специи, — объявила Зинаида Павловна, не отрываясь от плиты. — Они стояли неудобно.
Люба замерла на пороге кухни. Фартук — тот самый, в мелкий цветочек, который мать привезла из своей квартиры — был повязан так, будто хозяйка здесь она.
— Мам, я же просила ничего не трогать.
— Ну что ты как маленькая? — отмахнулась мать. — Я же для удобства. Вот соль теперь под рукой, а не в дальнем углу.
— Мне было удобно в дальнем углу.
— Глупости, — отрезала Зинаида Павловна. — Садись, котлеты почти готовы. Гену позови, пусть тоже поест.
Люба хотела сказать, что они с Геной собирались заказать пиццу. Что сегодня пятница, и у них традиция — кино под доставку. Что котлеты на ужин она не планировала.
Вместо этого она сказала:
— Хорошо, мам.
Гена сидел за столом с видом человека, которого пригласили на собственную казнь. Вилка в руке, взгляд в тарелку.
— А что же ты хлеб не берёшь? — заботливо пододвинула тёща корзинку. — С котлетами хорошо.
— Спасибо, Зинаида Павловна, я на низкоуглеводной.
— На чём? — нахмурилась мать.
— Диета такая, — пояснила Люба.
— Глупости какие. Мужик должен есть нормально, а не выдумывать. Смотри, отощаешь совсем.
Гена промолчал. Люба заметила, как он стиснул вилку чуть крепче.
— Вкусные котлеты, мам, — торопливо вставила она.
— Конечно, вкусные. Я их из настоящего мяса делаю, не то что ваши полуфабрикаты. Вот скажи мне, Любочка, чем ты мужа кормишь? Я холодильник открыла — там пусто.
— Мы обычно заказываем или в кафе ходим.
— В кафе! — всплеснула руками Зинаида Павловна. — Деньги на ветер! Нет, я вовремя приехала. Хоть поедите по-человечески.
Гена отложил вилку.
— Зинаида Павловна, вы к нам надолго?
Мать и дочь переглянулись.
— А что такое? — невинно поинтересовалась тёща. — Мешаю?
— Нет, конечно, — быстро сказала Люба. — Гена просто спрашивает.
— Просто спрашивает, — повторила мать с непонятной интонацией. — Ну, раз просто спрашивает, то отвечу. Пока не знаю. Квартиру мою надо ремонтировать, одной там тяжело после смерти отца. Вот поживу у вас, приду в себя.
— Конечно, мам, живи сколько нужно.
Гена посмотрел на жену. Та отвела глаза.
— Полтора месяца, Люб.
Гена стоял у окна, скрестив руки на груди. За стеной слышался звук воды — тёща принимала душ.
— Я знаю.
— Полтора месяца она у нас живёт. И ни слова про ремонт, ни слова про то, когда вернётся.
— Ей тяжело, Ген. Папа умер полгода назад, она одна осталась.
— Понимаю. Но мы тоже люди. Я уже забыл, когда мы с тобой нормально разговаривали.
— Мы сейчас разговариваем.
— Шёпотом. В собственной спальне. Потому что твоя мать в соседней комнате, и не дай бог она услышит.
Люба села на кровать, потёрла виски.
— Что ты предлагаешь?
— Поговори с ней. Спроси, какие у неё планы. Когда ремонт, когда обратно. Просто спроси.
— Она обидится.
— А если не спросишь — обижусь я.
Люба подняла глаза. Гена смотрел серьёзно, без улыбки.
— Ты мне угрожаешь?
— Нет. Просто говорю как есть. Мне сорок четыре года, и я не хочу остаток жизни прожить под присмотром тёщи. Извини за прямоту.
— Ладно, — выдавила Люба. — Я поговорю.
На следующее утро Люба нашла свою синюю чашку в посудном шкафу. Не на привычном месте, у кофеварки, а в самом верхнем ряду, за сервизом.
— Мам, ты мою чашку убрала?
— Какую чашку? — откликнулась мать из комнаты.
— Синюю. С трещинкой.
— А, эту. Да, убрала. Она там мешалась.
— Она там стояла пятнадцать лет.
Зинаида Павловна появилась в дверях кухни. Халат, тапочки — всё своё, привезённое из дома.
— Любочка, ну что ты из-за чашки? Возьми другую, у вас их полный шкаф.
— Я хочу эту.
— Господи, какая ты упрямая. Вся в отца. Ладно, достань, если так надо.
Люба полезла на табуретку. Достала чашку, поставила на место — у кофеварки.
— Мам, я хотела спросить. Насчёт ремонта в твоей квартире…
— Что насчёт ремонта?
— Ну, когда планируешь начать? Может, мастеров поискать, сметы посмотреть?
Зинаида Павловна помолчала.
— А что, вы с Геной меня выгоняете?
— Нет! Что ты, мам, конечно нет.
— То-то же. А ремонт подождёт. Мне сейчас не до этого, сама понимаешь.
— Понимаю, — сказала Люба.
И снова не сказала того, что хотела.
Вечером Гена вернулся с работы позже обычного. Люба сидела на кухне, крутила в руках ту самую синюю чашку.
— Поговорила?
— Поговорила.
— И что?
— Ремонт подождёт. Ей сейчас не до этого.
Гена снял куртку, повесил на крючок. Медленно, аккуратно.
— Люб, нам надо поговорить.
Она подняла голову. Что-то в его голосе было новое. Или просто она раньше не слышала.
— Я тебя слушаю.
— Не сейчас. Завтра. Когда Зинаида Павловна уйдёт куда-нибудь.
— Куда она уйдёт? Она никуда не ходит.
— Тогда мы уйдём. В кафе. Как раньше, помнишь? Когда мы ещё ходили куда-то вдвоём.
Люба хотела сказать, что помнит. Что скучает по этому. Что ей самой всё это не нравится. Но из коридора донёсся голос матери:
— Любочка! Ты где? Иди, я тебе покажу, как правильно полотенца складывать. А то у вас тут бардак какой-то.
Люба встала.
— Завтра так завтра.
Гена кивнул. Но смотрел он уже не на неё — куда-то мимо, в стену.
И от этого взгляда Любе стало не по себе.
Ночью она не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как Гена дышит рядом — ровно, глубоко. Уснул сразу, стоило голове коснуться подушки.
А она — нет.
Семнадцать лет вместе. Семнадцать лет она засыпала под это дыхание, просыпалась от запаха его кофе, привыкла к тому, как он чистит зубы, как смеётся, как молчит, когда злится.
Когда они познакомились, ей было двадцать пять. Гена пришёл в их бухгалтерию за какими-то бумагами — высокий, с ямочками на щеках, в дурацком галстуке в горошек. Она тогда подумала: «Какой смешной». А через полгода вышла за него замуж.
Мама, кстати, была против.
«Любочка, ну посмотри на него. Ни кола, ни двора. Что он тебе даст? Нет, я не запрещаю, ты взрослая, но подумай хорошенько».
Люба подумала. И всё равно вышла.
Первый и последний раз, когда она не послушалась мать.
Или нет? Был ещё тот случай, когда она хотела поехать на море с подругами, а мама сказала, что порядочные девушки не ездят отдыхать без родителей. Люба тогда всё равно поехала. Ей было девятнадцать. Мама не разговаривала с ней месяц.
Потом, правда, простила. Мама всегда прощала. И всегда напоминала, что простила.
«Я на тебя не сержусь. Хотя могла бы. После всего, что ты мне устроила».
Люба перевернулась на бок, посмотрела на спящего мужа.
Он никогда ничего не устраивал. Терпел, молчал, улыбался, когда тёща в очередной раз намекала, что дочь могла бы найти кого-то получше. Ни разу не повысил голос. Ни разу не сказал: «Выбирай — я или она».
До сегодняшнего дня.
Нет, он и сегодня этого не сказал. Но Люба услышала. В том, как он смотрел мимо неё. В том, как аккуратно повесил куртку — будто собирался уходить навсегда и хотел оставить всё в порядке.
За стеной скрипнула кровать. Мама тоже не спала.
Интересно, о чём она думает? О папе? Они прожили вместе сорок два года. Сорок два года мама решала, что готовить на завтрак, куда ехать в отпуск, какие шторы повесить в гостиной. Папа не спорил. Папа вообще редко что-то говорил — сидел в своём кресле, читал газету, кивал. «Да, Зина. Конечно, Зина. Как скажешь, Зина».
Люба в детстве думала, что так и должно быть. Что это и есть — семья.
А теперь папы нет. И мама осталась одна в пустой квартире, где некому кивать и соглашаться. Конечно, ей страшно. Конечно, она приехала к дочери.
Куда ей ещё?
Люба вздохнула, натянула одеяло до подбородка.
Завтра она поговорит с Геной. Объяснит, что мама не навсегда. Что нужно просто потерпеть. Он поймёт, он всегда понимал.
Главное — найти правильные слова.
Утро началось с запаха блинов.
— Любочка, завтрак готов! — раздался из кухни бодрый голос матери.
Люба выбралась из-под одеяла, посмотрела на соседнюю подушку. Вмятина, но Гены уже не было. Ушёл рано, не разбудив.
Она накинула халат и пошла на кухню.
Мама стояла у плиты в том самом фартуке. На столе — стопка блинов, варенье в розетке, свежезаваренный чай.
— А Гена где?
— На работу ушёл. Я предлагала покормить — отказался. Сказал, опаздывает.
Люба села за стол. Блины пахли как в детстве. Мама всегда делала их по выходным, с яблочным повидлом.
— Вкусно, мам.
— Конечно, вкусно. Ешь давай, на работу не опоздай.
Люба послушно жевала. В голове крутилась одна мысль: Гена ушёл, не попрощавшись. Раньше он всегда целовал её перед уходом. Даже когда они ссорились.
— Мам, — начала она, — а что ты думаешь насчёт…
— Насчёт чего?
— Ну… насчёт всего этого. Как дальше будет.
Зинаида Павловна села напротив, подпёрла щёку рукой.
— А что думать? Будем жить. Ты, я, Гена твой. Места всем хватит.
— Гена говорит, что ему тяжело.
— Тяжело? — мать приподняла брови. — Это чем же ему тяжело? Я готовлю, убираю, в магазин хожу. Ему только работать и отдыхать.
— Он не об этом, мам. Он о том, что… ну… мы привыкли жить вдвоём.
— А теперь втроём поживёте, — отрезала мать. — Ничего страшного. Я тебя вырастила, между прочим, и на твоё личное пространство не покушаюсь. Просто хочу быть рядом. Что в этом плохого?
Люба открыла рот, чтобы ответить. И закрыла.
Потому что мать смотрела так, как смотрела всегда, когда Люба делала что-то не то. С терпеливой обидой. С молчаливым укором.
«После всего, что я для тебя сделала».
Эти слова даже не нужно было произносить — они висели в воздухе.
— Ладно, мам. Мне пора.
— Иди, Любочка. Вечером поговорим.
Люба встала, отнесла тарелку в раковину. Её синяя чашка стояла на месте — у кофеварки.
Маленькая победа.
Почему-то от этого стало ещё тоскливее.