Начало рассказа
Глава 3. Свободна
Первые три дня Люба ждала звонка.
Телефон лежал на тумбочке экраном вверх — вдруг пропустит. Она проверяла его каждые полчаса: не сел ли, есть ли сеть, не поставила ли случайно на беззвучный. Гена не звонил.
На четвёртый день она сама набрала его номер. Гудки шли долго, потом включилась голосовая почта. Люба сбросила, не оставив сообщения. Через час попробовала снова — то же самое.
— Любочка, ужинать! — позвала мать из кухни.
Люба убрала телефон в карман и пошла на запах борща.
Мать готовила каждый день. Борщ, котлеты, пироги с капустой, блины по выходным. Холодильник, который раньше пустовал, теперь ломился от кастрюль и контейнеров.
— Ешь, Любочка, ешь. Отощала совсем за эти годы.
Люба ковыряла ложкой в тарелке. Есть не хотелось.
— Мам, я звонила Гене. Он не берёт трубку.
Зинаида Павловна поджала губы.
— И правильно делает, что не берёт. Нечего за ним бегать.
— Я не бегаю. Я хочу поговорить.
— О чём тут говорить? Он тебя бросил. Ушёл, хлопнув дверью. Какие ещё нужны разговоры?
— Он не бросил. Он дал мне время подумать.
— Подумать? — мать хмыкнула. — Это он так сказал? «Подумай, Люба, подумай»? А сам свалил к дружку и в ус не дует. Хорош муженёк, ничего не скажешь.
Люба отодвинула тарелку.
— Мам, пожалуйста. Не надо.
— Что — не надо? Правду говорить не надо? Ты сама посмотри на ситуацию со стороны. Нормальный мужик разве так поступает? Нормальный мужик семью не бросает.
— Он не бросил семью!
— А что он сделал? Собрал вещи и ушёл. Это как называется?
Люба встала из-за стола.
— Я не хочу это обсуждать.
— Конечно, не хочешь. Потому что знаешь, что я права.
Люба ушла в спальню и закрыла дверь. Села на кровать, на ту сторону, где обычно спал Гена. Подушка ещё пахла его шампунем — или ей казалось.
Телефон молчал.
На пятый день Люба написала сообщение: «Нам надо поговорить. Позвони, когда сможешь».
Ответ пришёл через четыре часа: «Я же сказал — неделя. Осталось два дня».
Она перечитала сообщение раз десять. Никаких «люблю», «скучаю», «как ты». Сухо, по делу. Будто не муж пишет, а коллега по работе.
— Любочка! — раздалось из коридора. — Иди, поможешь мне шторы перевесить. Эти какие-то пылью пропахли.
Люба вышла из комнаты.
Мать стояла на табуретке, держа в руках гардину. Шторы — те самые, которые они с Геной выбирали вместе три года назад, долго спорили, какой оттенок лучше — уже лежали на полу.
— Мам, что ты делаешь?
— Шторы меняю. Повешу свои, я привезла. Эти слишком мрачные.
— Они не мрачные. Они серо-голубые.
— Вот именно — серые. Депрессивный цвет. Неудивительно, что у вас в доме такая атмосфера.
Люба смотрела на скомканные шторы на полу. Три года назад они с Геной объехали пять магазинов, прежде чем нашли этот оттенок. «Как твои глаза», — сказал он тогда. Она засмеялась и ответила, что у неё глаза карие. «Значит, как моё настроение, когда я на тебя смотрю», — не растерялся Гена.
— Мам, — сказала Люба. — Повесь их обратно.
— Что?
— Шторы. Повесь обратно.
Зинаида Павловна застыла на табуретке.
— Любочка, ты что? Я же для тебя стараюсь. Хочу, чтобы тебе было уютно.
— Мне было уютно с этими шторами.
— Ну что ты как маленькая? — мать начала слезать с табуретки. — Из-за каких-то тряпок...
— Это не тряпки. Мы их с Геной выбирали вместе.
Повисла пауза. Мать выпрямилась, сложила руки на груди.
— Вот оно что. С Геной. Всё у тебя — Гена, Гена, Гена. А про мать родную забыла.
— Мам, я не забыла. Просто...
— Просто что? Просто он важнее? Человек, который тебя бросил? Который ушёл и даже не звонит?
— Он не бросил!
— Тогда где он, Люба? Где твой муж?
Люба молчала. Шторы лежали на полу серо-голубой кучей.
— Вот то-то и оно, — мать подняла с пола свёрток с новыми занавесками. — А я здесь. Рядом. Как всегда была и буду.
Она снова полезла на табуретку.
— Подержи гардину, Любочка. Сама не справлюсь.
И Люба — подержала.
Вечером она сидела в гостиной, смотрела на новые шторы. Бежевые, с мелким цветочным рисунком. Точно такие же висели у родителей дома, сколько Люба себя помнила.
Телефон завибрировал. Сообщение от Риты: «Как ты? Давно не виделись. Может, кофе?»
Рита — единственная подруга, которая осталась со школы. Они созванивались раз в месяц, иногда реже. С тех пор как Рита развелась и переехала на другой конец города, виделись совсем редко.
Люба начала набирать ответ: «Давай, только...»
— Любочка, кому пишешь? — мать заглянула из кухни.
— Подруге. Рите.
— Это которая разведёнка?
— Мам, она не разведёнка. Она в разводе, это разные вещи.
— По мне, так одно и то же. И что она хочет?
— Предлагает встретиться.
— Зачем?
Люба посмотрела на мать.
— Поговорить. Кофе попить. Как подруги делают.
— Ну не знаю, не знаю, — Зинаида Павловна покачала головой. — Не нравится мне эта Рита. Разведётся — и подруг своих разводиться подучивает. Насмотрелась я таких.
— Мам, она ничему меня не подучивает.
— Пока нет. А соберётесь вы, посидите, выпьете винца — и начнётся. «Ой, Люба, бросай ты своего, я вот бросила и не жалею». Знаю я эти разговоры.
— Мы не пьём винцо. И мне не пятнадцать лет, чтобы меня кто-то на что-то подучивал.
— Я просто забочусь о тебе, Любочка. Ты сейчас в уязвимом состоянии. Тебе нужна поддержка, а не дурное влияние.
Люба посмотрела на телефон. На недописанное сообщение.
— Ладно, мам. Я напишу ей как-нибудь потом.
— Вот и правильно, — кивнула мать. — Иди лучше чай попьём. Я пирог испекла, твой любимый, с вишней.
Люба стёрла сообщение и пошла на кухню.
Неделя закончилась в воскресенье.
Люба проснулась рано, долго лежала, глядя в потолок. Сегодня Гена должен позвонить. Или она должна позвонить ему. Или... что? Что будет, если никто не позвонит?
Она встала, умылась, причесалась. Надела платье — то самое, в котором они с Геной ходили в ресторан на годовщину. Зачем — сама не знала. Просто хотелось.
Телефон зазвонил в десять утра.
— Привет, — сказал Гена.
— Привет, — ответила Люба.
Пауза. Она слышала его дыхание в трубке, какие-то голоса на фоне — наверное, телевизор у Лёхи.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально. А ты?
— Нормально.
Ещё одна пауза. Люба вышла на балкон, чтобы мать не слышала.
— Гена, я... я хочу, чтобы ты вернулся.
Молчание.
— При каких условиях? — спросил он наконец.
— Что значит — при каких условиях?
— Твоя мама уедет?
Люба посмотрела через стекло. Мать суетилась на кухне, что-то помешивала в кастрюле.
— Гена, я не могу её выгнать.
— Я и не прошу выгонять. Я прошу поговорить с ней. Установить границы. Сказать, что через месяц она должна вернуться домой.
— Я пыталась. Ты же знаешь, чем это закончилось.
— Знаю. И что изменилось за эту неделю?
Люба молчала.
— Вот именно, — сказал Гена. — Ничего. Поэтому я и спрашиваю: при каких условиях? Если всё остаётся как было — я не вернусь, Люб. Не могу.
— А как же я?
— Ты можешь приехать. В любой момент. Лёха не против, у него квартира большая.
— Ты предлагаешь мне сбежать из собственного дома?
— Я предлагаю тебе выбрать.
Снова это слово. Выбрать. Будто жизнь — это тест с двумя вариантами ответа: А или Б, мама или муж, прошлое или будущее.
— Я не могу так, Гена.
— Тогда я подаю на развод, — сказал он. — Завтра.
И повесил трубку.
Люба стояла на балконе, смотрела на телефон. Экран погас. Разговор длился три минуты сорок две секунды. Семнадцать лет брака — и три минуты сорок две секунды, чтобы его закончить.
Балконная дверь открылась.
— Любочка, ты чего тут мёрзнешь? Заходи, обед стынет.
Люба повернулась к матери.
— Гена подаёт на развод.
Зинаида Павловна замерла. Потом — странное дело — её лицо как будто расслабилось. Ушла та напряжённость, которая держалась всю неделю.
— Вот и слава богу, — сказала она.
— Что?
— Я говорю — и хорошо. Наконец-то определились. А то эти качели туда-сюда — кому они нужны?
— Мам, ты что говоришь? Мой муж уходит!
— Уже ушёл, Любочка. Неделю назад. А теперь просто оформляет документы.
Люба смотрела на мать и не узнавала её. Где слёзы? Где причитания? Где «ах, бедная моя девочка»?
— Ты... ты рада?
— Я не рада и не печальна. Я реалист. Этот брак был ошибкой с самого начала, я тебе говорила. Хорошо, что всё закончилось сейчас, а не через двадцать лет.
— Прошло семнадцать лет, мама. Семнадцать!
— И что? Лучше поздно, чем никогда.
Зинаида Павловна взяла дочь под руку.
— Пойдём в дом, холодно. Сейчас чаю попьём, поговорим. Всё будет хорошо, вот увидишь. Теперь мы вдвоём, как раньше. Помнишь, как нам было хорошо вдвоём?
Люба позволила себя увести.
Она не помнила, чтобы им было хорошо вдвоём. Она помнила только, что всегда хотела вырваться. В институт, на работу, замуж. Подальше от этой заботы, от этого контроля, от этого вечного «мам, ну пожалуйста».
И вот — круг замкнулся.
— Садись, Любочка. Я тебе пирога положу.
Люба села. Пирог с вишней стоял на столе, ещё тёплый. Точно такой же, как в детстве.
— Вот видишь, — сказала мать, присаживаясь напротив. — А ты переживала. Всё образуется. Главное — мы вместе.
Она накрыла ладонь Любы своей рукой. Тёплой, сухой, знакомой.
— Теперь никто нам не помешает.
Люба посмотрела на их переплетённые руки. На бежевые шторы в окне. На свою синюю чашку, которая снова стояла не на месте — мать передвинула её, пока Люба была на балконе.
И поняла, что не чувствует ничего.
Совсем ничего.
Ни горя от потери мужа. Ни радости от маминой близости. Ни страха перед будущим. Пустота — ровная, серая, как те шторы, что теперь лежали скомканные в шкафу.
— Ешь пирог, Любочка. Остынет.
Люба взяла вилку.
— Да, мам.
И начала есть.