Корабль накренился так резко, что Максим проснулся. Темнота каюты давила. Он протянул руку к соседней подушке — пусто. Холодно. Виолетты не было. Снова. Пятую ночь подряд.
Часы показывали три. За иллюминатором бесновалось море, серебристые брызги разбивались о стекло. Корабль качало, словно детскую игрушку в руках капризного ребёнка.
— Виолетта? — позвал он в пустоту.
Максим нащупал выключатель. Свет обнажил безупречный порядок каюты. Постель смята только с его стороны. На туалетном столике — флакон духов, расчёска с длинными тёмными волосками, помада. Всё на своих местах. Только жены нет.
Накинув халат, Максим вышел в коридор. Палуба уходила из‑под ног. Он схватился за поручень, прислушался. Приглушённый рокот двигателей, скрип обшивки, где‑то вдали — чей‑то смех.
Шторм превращал роскошный круизный лайнер в щепку, брошенную в бушующие воды Средиземного моря. Но кому‑то, видимо, это казалось забавным.
«Господа пассажиры, — ожил динамик. — Объявлено штормовое предупреждение. Просим вас оставаться в каютах до особого распоряжения. Повторяю…»
Максим двинулся по коридору, вцепившись в поручень. Странная тревога разливалась по венам холодком. Не та, что вызвана штормом или отсутствием жены, — другая, глубинная, похожая на предчувствие.
За поворотом он столкнулся с мужчиной. Давид из соседней каюты — высокий, с аккуратной бородкой и глазами цвета тёмного янтаря. Обычно невозмутимый, сейчас он выглядел растерянным.
— Ищите Виолетту? — спросил Давид, пытаясь сохранить равновесие при очередном крене судна.
— Да. А вы — Полину, вашу сестру? Она тоже исчезла?
Максим замер.
— Когда?
— Полчаса назад. Проснулся от качки, а её нет. — Давид провёл рукой по волосам. — Думал, может, в баре или на палубе, но там никого.
— Виолетты тоже нет.
Их взгляды встретились. Странное совпадение повисло в воздухе недосказанностью. Две женщины исчезли одновременно.
В разгар шторма.
— Может, они вместе? — предположил Давид. — Подружились в спа?
— Или они даже не знакомы. Виолетта не упоминала никакую Полину.
Корабль содрогнулся. Лампы мигнули.
— Я проверю верхние палубы, — сказал Давид.
— А я поищу внизу.
Они разошлись.
Максим спустился по лестнице, проверил бар, ресторан, библиотеку. Пусто. Лишь дежурный офицер с укором напомнил о штормовом предупреждении.
Вернувшись в каюту, Максим замер на пороге. На полу белел конверт — обычный, без марок и надписей. Он не помнил, чтобы видел его раньше.
Внутри — лист бумаги с печатными буквами: «Заплати за всё, что сделал».
Максим опустился на край кровати. Буквы расплывались перед глазами. Из глубин памяти всплыло морщинистое лицо с глазами, полными мудрости и боли. Бабушка Вера Лукинична.
«Помни, Максимушка, каждый грех ищет своего хозяина. Убегать можно долго, а расплачиваться придётся в один миг».
Записка в руках затрепетала — не от качки, от осознания.
Богдан Величко. Он нашёл его. Спустя тринадцать лет всё‑таки нашёл.
Максим сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
Тринадцать лет назад… Заснеженный Киев, декабрь 2002‑го. Тогда ещё был жив Советский Союз — когда он родился. А потом всё рухнуло: и страна, и его детство.
Он тогда ещё был другим человеком — с другим именем, с другой судьбой.
Летящий снежок. Смех. Изумрудное платье, мелькнувшее в толпе. Он догнал её у входа в кафе. Она обернулась, улыбнулась так, будто ждала именно его.
— Я знала, что мы встретимся, — сказала она тогда.
Снежинки таяли на её ресницах, превращаясь в крошечные бриллианты.
Виолетта!
Теперь она исчезла, растворившись в штормовой ночи вместе с какой‑то неизвестной Полиной. И этот конверт…
За окном вспыхнула молния, на мгновение озарив каюту призрачным светом. Гром прокатился над морем, словно кто‑то перевернул гигантский барабан. Шторм усиливался — снаружи и изнутри.
Максим подошёл к иллюминатору. В стекле отразилось его лицо — осунувшееся, с запавшими глазами. Лицо человека, которого настигло прошлое.
Он сунул записку в карман. Страх и отчаяние схлестнулись в душе, порождая решимость.
Если Богдан добрался до него, если он похитил Виолетту, значит, война объявлена. И Максим будет сражаться. Он найдёт жену — чего бы это ни стоило.
За окном бушевала стихия, а в душе зрела другая буря — такая, что способна затмить любой шторм. Максим сидел у иллюминатора, всматриваясь в бушующее море. Каждая вспышка молнии выхватывала из тьмы обрывки воспоминаний, которые он годами старался похоронить.
1985 год.
— Задуй свечи, Максимка. Загадай желание.
Бабушка Анастасия Петровна держала торт с восемью свечами. В кухоньке пахло ванилью, корицей и теплом — тем особым теплом, которое бывает только у бабушек.
Маленький Максим набрал воздуха и дунул изо всех сил. Огоньки затрепетали, но устояли.
— Дыхалки маловато, — хмыкнул отец, отрываясь от газеты. — Дай я помогу.
Кирилл, старший брат, легко задул все свечи одним выдохом. Родители захлопали; мать поцеловала Кирилла в макушку.
— Молодец, Кирюша, всегда брату помогаешь.
Торт разрезали. Сначала — Кириллу, самый большой кусок с розочкой; потом — родителям, бабушке. Максиму достался последний, без крема.
— А подарки?
Отец вздохнул:
— Опять напоминаешь? Что за привычка?
Мать поджала губы, вышла и вернулась с пакетом.
— Вот, Кирилл уже из этого вырос. Почти новая.
В пакете лежали поношенные джинсы и свитер с растянутым воротом. Кирилл носил их два года назад.
— А машинка? Как у Пашки?
Отец отложил газету:
— Твой брат поступает в математическую школу. Знаешь, сколько стоят учебники? Мне до твоих машинок…
Вечером бабушка тайком сунула ему в ладонь леденец и маленького оловянного солдатика.
— Не грусти, Максимушка. У тебя доброе сердце, просто они этого не видят. Когда я умру, тебе достанется мой перстень с сапфиром. Он из нашего рода, от прадеда твоего, офицера царской армии. Только никому не говори.
Раскладушка скрипела каждое утро, когда Максим поднимался. Пружины впивались в бок всю ночь. У Кирилла была своя комната — с письменным столом и полками книг. У Максима — угол в общей комнате и коробка с игрушками под раскладушкой.
— Когда будет квартира побольше, у тебя тоже будет своя комната, — обещала мать.
Но годы шли, а раскладушка оставалась на месте.
2003 год.
— Максим Соколов, золотая медаль!
Директор протянул медаль. Актовый зал, пропахший мастикой и мелом, — такой знакомый за десять школьных лет. Лица одноклассников, учителей, родителей — все расплывались, кроме двух.
Отец и мать сидели с каменными лицами в третьем ряду. Отец посмотрел на часы; мать теребила сумочку — югославскую, коричневую, с медной застёжкой. Такие были модными, когда она была молодой.
По дороге домой мать сказала:
— А Кирилл в твоём возрасте участвовал во Всероссийской олимпиаде.
— У меня золотая медаль!
— Это потому, что ты зубрил. А у Кирилла природный талант.
Дома их ждал праздничный ужин — для Кирилла: он защитил диплом с отличием. О медали Максима не вспомнили.
На следующее утро у двери стояла потрёпанная дорожная сумка.
— Что это?
Мать протянула конверт.
— Там пять тысяч рублей и твои документы. Ты взрослый, Максим. Кирилл поступает в аспирантуру, ему нужны условия для научной работы. Мы сняли тебе угол в общежитии на первое время.
— Но куда мне идти?
Отец посмотрел поверх очков:
— Это жизнь, сынок. Каждый должен сам пробивать себе дорогу.
— Мама?..
Она отвернулась.
— Автобус через двадцать минут. Не опоздай.
Максим взял сумку, медленно спустился по лестнице. На пороге обернулся. Хотя бы махнуть рукой… Но дверь уже закрылась. Щёлкнул замок.
2003–2005 годы.
Общежитие встретило запахом варёной капусты и плесени. Его «угол» — раскладушка за ситцевой занавеской. Соседи — таджики, работающие на стройке. Просыпался в пять утра от их разговоров, засыпал в час ночи, когда они наконец умолкали.
Зимой расклеивал объявления. Пальцы примерзали к бумаге — дешёвый клей не держал в мороз. Весной раздавал листовки у метро под дождём. Ботинки промокали; носки сушил на батарее общежития. Летом работал промоутером в костюме хот‑дога. Осенью — курьером с неподъёмным рюкзаком.
Университет днём, работа вечером, учёба ночью. Глаза слипались над конспектами.
Кто‑то из сокурсников шутил:
— Соколов, ты когда спишь вообще?
Он и сам не знал.