– Ну как же, мы же договаривались, – голос свекрови дрогнул от неожиданности.
– Мы ни о чём таком не договаривались, Галина Петровна.
Лариса стояла посреди кухни, всё ещё держа в руке мокрую тряпку, которой только что вытирала стол. Вода капала на плитку – кап, кап, кап – и каждый звук казался ей сейчас неприлично громким. Телефон был на громкой связи, лежал между сахарницей и вазочкой с лимонами, и оттуда доносились сразу несколько голосов: возмущённая свекровь, вставляющий свои пять копеек её брат Валера и где-то на фоне приглушённо подвывала тётя Нина.
– Но Саша сам сказал! – возвысила голос Галина Петровна. – Позавчера вечером он мне прямо по телефону пообещал: «Мам, если что – приезжайте, места хватит».
Лариса медленно выдохнула через нос.
– Саша мне об этом разговоре почему-то ничего не сказал.
– А ты у него спроси! – тут же подхватил Валера. – Он же не откажется от родни. У нас, между прочим, ситуация критическая. Квартиру затопило, жить негде.
– Сочувствую, – произнесла Лариса очень ровно. – Но у нас трёхкомнатная квартира, маленький ребёнок, я на удалёнке работаю с восьми утра до восьми вечера. Мы физически не готовы принимать на постоянное проживание пять человек.
– Пять?! – ахнула тётя Нина где-то там, в глубине трубки. – Да нас всего четверо! Я же с Колей и с котом!
– С котом, – повторила Лариса, чувствуя, как в висках начинает пульсировать. – Прекрасно.
Она положила тряпку на край раковины и выключила громкую связь. Голоса мгновенно стали тише, но не пропали – теперь они доносились из динамика, как далёкий рой рассерженных ос.
– Лариса, ты серьёзно? – уже без былой уверенности спросила свекровь. – Мы же не чужие.
– Вы не чужие. Но это не значит, что вы можете въехать к нам без моего согласия.
– А чьё тогда согласие? – влез Валера. – Ты теперь в семье главная, что ли?
Лариса не ответила. Она просто нажала отбой.
Тишина упала на кухню тяжёлым одеялом. Только холодильник тихо гудел в углу да где-то в комнате сонно сопел трёхлетний Тим.
Она подошла к окну, отодвинула тюль. Сентябрьский вечер уже наливался синевой, фонари на парковке горели тускло, как будто им тоже было лень. Лариса смотрела на своё отражение в стекле – бледное лицо, стянутые в хвост волосы, тёмные круги под глазами – и думала только об одном: сколько ещё сил у неё осталось, чтобы продолжать эту войну.
Дверь хлопнула в коридоре.
– Я дома! – голос мужа звучал бодро, почти счастливо.
Лариса закрыла глаза на секунду, потом повернулась.
Саша вошёл на кухню, держа в одной руке пакет с продуктами, в другой – ключи от машины. На щеке остался след от детского поцелуя – розовая помада от какой-то воспитательницы на утреннике.
– Тим спит? – спросил он шёпотом.
– Спит.
Он поставил пакет на стол, наклонился, поцеловал её в висок.
– Устала?
– Нормально.
Саша начал разбирать продукты – привычно, не глядя: огурцы в ящик, молоко на полку, хлеб в хлебницу. Лариса наблюдала за ним молча.
– Мне только что звонила мама, – наконец сказала она.
Саша замер с пачкой гречки в руке.
– И?
– Они собираются переезжать к нам. На неопределённый срок. Потому что ты им якобы разрешил.
Он медленно поставил пачку на полку, закрыл дверцу холодильника.
– Я сказал, что если совсем припрёт…
– Саша.
– …то мы, конечно, не бросим.
– Саша.
Он повернулся к ней. В глазах смесь вины и упрямства – знакомая смесь, от которой у Ларисы уже год начинала ныть голова.
– Они правда в беде, Лар. Квартиру затопило по-настоящему. Страховка почти ничего не покрывает. Валера работу потерял, Нина с Колей вообще на грани выселения…
– А мы?
– Что мы?
– У нас ипотека сто восемьдесят тысяч в месяц. У нас ребёнок, который просыпается по пять раз за ночь. У меня дедлайны горят. У тебя командировки каждые две недели. И ты решил, что мы потянем ещё четверых взрослых людей плюс кота?
Саша провёл рукой по волосам – жест, который всегда появлялся, когда он не знал, что ответить.
– Они же не навсегда.
– А на сколько?
– Ну… полгода-год…
Лариса почувствовала, как внутри что-то окончательно обрывается.
– Полгода-год, – повторила она тихо. – Ты представляешь, что это значит?
– Я представляю, что это моя семья.
– А я кто?
Он посмотрел на неё так, будто вопрос застал его врасплох.
– Ты моя жена.
– Вот именно. Жена. Не прислуга. Не хозяйка общежития. Не благотворительный фонд.
Саша опустил взгляд.
– Я думал… ты поймёшь.
– Я понимаю. Понимаю, что ты не умеешь говорить «нет». Никогда не умел. И что всякий раз, когда твои родственники протягивают руку, ты отдаёшь им не только деньги или время – ты отдаёшь и меня. И Тима. И наш дом.
Он молчал.
Лариса подошла ближе, заглянула ему в лицо.
– Они уже вещи собрали. Назначили дату – через десять дней. Без единого звонка мне. Без единого вопроса. Потому что знали: ты скажешь «да», а я потом просто смирюсь.
Саша поднял глаза.
– И что ты предлагаешь?
– Я предлагаю, чтобы ты им позвонил. Прямо сейчас. И сказал, что передумал. Что мы не можем. Что это невозможно.
Он покачал головой – медленно, словно в замедленной съёмке.
– Я не могу их просто взять и выкинуть на улицу.
– Тогда пусть снимают жильё. Пусть берут кредит. Пусть продают машину. Пусть делают что угодно – но не за наш счёт.
– Лариса…
– Нет, – она подняла ладонь, останавливая его. – На этот раз – нет.
Она развернулась, вышла из кухни. В коридоре остановилась, прислонилась лбом к холодной стене.
Сердце стучало так сильно, что казалось – сейчас выскочит.
Через минуту в прихожей тихо звякнули ключи. Саша вышел, не сказав ни слова.
Лариса стояла ещё долго, слушая, как тикают настенные часы.
А потом пошла в спальню, открыла верхний ящик комода и достала маленький бумажный конверт, который лежал там уже третий месяц.
Внутри – договор на установку новой замковой системы и запись на завтрашнее утро.
Она долго смотрела на бумагу, потом аккуратно сложила её пополам и убрала обратно.
Но решение уже было принято.
И на этот раз она не собиралась отступать.
Прошла неделя.
Саша почти не разговаривал. Не то чтобы молчал демонстративно – просто отвечал коротко, по делу. Утром: «Доброе». Вечером: «Я поздно». Когда Тим просыпался ночью и плакал, Саша вставал первым, качал сына на руках в темноте, напевая ту самую колыбельную без слов, которую пел ещё Ларисе, когда она была на шестом месяце. Но между ними повисло что-то тяжёлое, вязкое, как осенний туман над рекой.
Лариса не отступала.
Каждое утро, пока муж был в душе, она проверяла электронную почту. Двадцать третьего сентября пришло подтверждение: мастера приедут в субботу в десять утра. Новые замки – повышенной секретности, с возможностью постановки на сигнализацию через приложение. Дополнительно заказала магнитный доводчик и цепочку, хотя понимала, что цепочка тут уже мало что решит.
В пятницу вечером Саша пришёл раньше обычного. В руках – букет хризантем, жёлтых, почти солнечных. Лариса стояла у плиты, помешивала гречку. Запах лука и специй заполнял кухню.
– Это тебе, – сказал он, протягивая цветы.
Она вытерла руки о фартук, взяла букет. Лепестки были прохладными, чуть влажными.
– Спасибо.
Саша прислонился к косяку.
– Мама звонила сегодня.
Лариса не обернулась. Продолжала мешать кашу.
– И?
– Они уже вещи отвезли на вокзал. Билеты куплены на воскресенье. Приедут в понедельник утром.
Ложка замерла в её руке.
– Понятно.
– Лариса… – голос у него дрогнул. – Я не знаю, как им отказать. Мама плакала. Говорит, что Валера совсем сдал, Нина с Колей ночуют у знакомых по очереди, кот вообще в подвале живёт…
Она наконец повернулась. Посмотрела ему прямо в глаза.
– А Тим? Когда он будет спать спокойно? Когда я смогу выйти в интернет без наушников, потому что кто-то будет смотреть сериал на всю громкость? Когда мы перестанем считать каждую копейку, потому что придётся кормить ещё четверых?
Саша опустил голову.
– Я понимаю.
– Нет. Ты не понимаешь. Потому что, если бы понимал – ты бы уже позвонил и сказал: «Нет. Мы не можем».
Он поднял взгляд. В глазах – боль.
– Я боюсь, что они меня возненавидят.
– А меня они уже ненавидят, Саша. Просто ты этого не видишь.
Она поставила ложку, выключила плиту.
– Я завтра меняю замки.
Слова упали между ними, как камень в воду. Круги пошли по тишине.
Саша медленно выпрямился.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Без моего согласия?
– Ты уже дал согласие всем, кроме меня. Теперь я даю согласие только себе.
Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом повернулся и вышел из кухни.
Дверь в комнату Тима тихо скрипнула – он пошёл укладывать сына.
Лариса осталась стоять посреди кухни. Хризантемы лежали на столе, жёлтые, яркие, чужие.
Утром субботы мастера пришли ровно в десять.
Двое мужчин в серых куртках с логотипом фирмы. Один – постарше, с седыми висками, другой – молодой, с татуировкой на запястье. Они работали быстро, уверенно. Старший объяснял каждое действие:
– Здесь будет основной цилиндр, финский, с защитой от высверливания. Сигнализация подключается через GSM-модуль, приложение скачаете на телефон. Если кто-то попытается открыть без кода – придёт СМС и звонок на ваш номер.
Лариса кивала, подписывала акты, платила картой.
Саша ушёл на работу ещё в восемь. Сказал только: «Я в офисе до вечера». Ни слова больше.
Когда мастера ушли, она осталась одна в обновлённой квартире. Новые замки блестели холодным металлом. Ключи – два комплекта. Один она положила в свою сумку, второй – в ящик с документами, под стопку старых квитанций.
Потом села за компьютер и написала короткое сообщение в семейный чат:
«Дорогие Галина Петровна, Валера, Нина. Въезд в нашу квартиру невозможен. Замки заменены, доступ для посторонних закрыт. Прошу не приезжать без предварительного согласования со мной лично. С уважением, Лариса».
Отправить.
Сообщение прочитали почти сразу. Через тридцать секунд завибрировал телефон.
Галина Петровна звонила.
Лариса не взяла трубку.
Потом пришло голосовое от Валеры – длинное, злобное, с матом, который он пытался приглушить, но не очень успешно. Она прослушала первые десять секунд и удалила.
Вечером Саша вернулся.
На пороге остановился. Посмотрел на новые замки. Потрогал рукой.
– Красиво, – сказал тихо.
Лариса стояла в коридоре, скрестив руки.
– Я оставила тебе комплект ключей на тумбочке.
Он кивнул.
– Мама в истерике. Говорит, что ты её унизила перед всей роднёй.
– Я никого не унижала. Я защитила свой дом.
Саша прошёл мимо неё, снял куртку.
– Они всё равно приедут завтра. Мама сказала – пусть хоть на пороге постоят, но она должна увидеть сына.
Лариса почувствовала, как внутри всё холодеет.
– И что ты сделаешь?
Он долго молчал. Потом повернулся к ней лицом.
– Я их встречу. На улице. И скажу, чтобы возвращались.
Голос у него был спокойный. Слишком спокойный.
– Ты уверен?
– Нет. Но я попробую.
Она подошла, обняла его за талию, прижалась лбом к его груди. Саша не ответил на объятие сразу – постоял неподвижно. Потом медленно поднял руки и обнял её в ответ.
– Я боюсь, Лар, – прошептал он. – Боюсь, что они никогда не простят.
– А я боюсь, что, если мы их пустим – мы никогда не простим себя.
Он кивнул, не разжимая объятий.
Ночь прошла беспокойно. Тим ворочался, просыпался, плакал. Саша вставал каждый раз, носил сына по комнате, покачивал. Лариса лежала с открытыми глазами и слушала их шаги за стеной.
Утром в восемь тридцать раздался звонок в домофон.
Лариса посмотрела в экран.
На площадке стояли четверо: Галина Петровна в тёмном пальто, Валера с огромной спортивной сумкой, Нина с котом в переноске и Коля – подросток лет четырнадцати, который смотрел в пол.
Саша уже был одет. Он подошёл к домофону, нажал кнопку.
– Мам, – сказал он в микрофон, – спускаюсь.
Лариса встала рядом с ним.
– Я с тобой.
Он посмотрел на неё – долго, внимательно.
– Хорошо.
Они вышли вместе.
Дверь квартиры закрылась за ними с мягким щелчком нового замка.
На лестнице было холодно. Запах сырости и чужого табака.
Когда они спустились на первый этаж, Галина Петровна шагнула навстречу.
– Саша… – начала она дрожащим голосом.
Но сын поднял руку.
– Мам. Стойте. Все.
Он глубоко вдохнул.
– Мы не можем вас принять. Ни сегодня. Ни завтра. Ни через месяц. Это наш дом. Наш с Ларисой и Тимом. И мы имеем право решать, кто в нём будет жить.
Галина Петровна открыла рот, но слова застряли.
Валера шагнул вперёд.
– Ты что, серьёзно? Из-за неё?
– Из-за нас, – спокойно ответил Саша. – Из-за того, что мы хотим сохранить свою семью. Такую, какая она есть.
Нина всхлипнула. Кот в переноске зашипел.
Лариса стояла чуть позади мужа. Её руки дрожали, но она не пряталась.
Галина Петровна посмотрела на невестку – впервые по-настоящему, без привычной неприязни.
– Ты… ты думаешь, что мы хотели вас уничтожить?
– Нет, – ответила Лариса тихо. – Я думаю, что вы хотели спасти себя. Но за наш счёт. А это неправильно.
Повисла тишина.
Потом Саша сказал:
– Я помогу вам найти съёмное жильё. На первое время заплачу первый месяц. Но жить у нас – нет. Больше никогда.
Галина Петровна заплакала – тихо, без театральности. Просто слёзы катились по щекам.
– Мы уезжаем, – сказал Валера хрипло. – Но это ты, Саша, запомни. Ты выбрал.
– Я выбрал свою жену, – ответил Саша. – И не жалею.
Они развернулись и пошли к выходу из подъезда.
Лариса и Саша стояли ещё долго, глядя им вслед.
Когда дверь за родственниками закрылась, Саша повернулся к жене.
– Прости меня, – сказал он. – За всё.
Она взяла его за руку.
– Прости меня, что пришлось дойти до такого.
Он кивнул.
– Пойдём домой?
– Пойдём.
Они поднялись наверх.
Новый замок щёлкнул мягко и надёжно.
Тим ещё спал.
На кухонном столе стояли вчерашние хризантемы – чуть поникшие, но всё ещё жёлтые, как маленькие солнца.
Лариса подошла к окну, отодвинула занавеску.
За стеклом начинался обычный осенний день.
И впервые за много месяцев ей показалось, что в этом дне действительно есть место только для них троих.
– Кто вам сказал, что ваши родственники поселятся у нас? – поставила точку Лариса
Прошёл месяц.
Саша стал приходить домой раньше. Не каждый день, но чаще, чем раньше. Иногда приносил с собой что-то маленькое: баночку мёда с рынка, потому что Лариса однажды сказала, что любит мёд с чаем по вечерам; или набор цветных карандашей для Тима, хотя тот уже третий месяц рисовал только чёрным. Эти мелочи лежали на подоконнике, на полке в прихожей – как тихие извинения, которые не требовали слов.
Тим привык к новой тишине в квартире. Теперь по вечерам он не прятался за диваном, когда кто-то звонил в домофон. Просто подбегал к маме и спрашивал:
– Это папа?
– Папа уже дома, солнышко.
И бежал в комнату – проверять, правда ли.
Галина Петровна звонила раз в неделю. Не чаще. Говорила коротко: как дела у внука, не болеет ли, хватает ли тёплых вещей. Лариса отвечала ровно, без тепла и без холода. Иногда передавала трубку Саше. Иногда – нет.
Валера и Нина сняли комнату в Подмосковье. Дорого, тесно, но своё. Кота пристроили к знакомым – он теперь живёт на даче и ловит мышей. Об этом Лариса узнала случайно, от тёти Нины, которая позвонила однажды вечером и, не здороваясь, спросила:
– Ларис, а у тебя случайно нет старого одеяла? Коленька мёрзнет.
Лариса помолчала.
– Есть. Пришлю через СДЭК в понедельник.
– Спасибо, – тихо сказала Нина и повесила трубку.
Больше она не звонила.
В один из ноябрьских вечеров, когда за окном уже лежал первый снег, Саша пришёл с работы и молча поставил на стол папку.
Лариса чистила яблоки для шарлотки. Нож замер в её руке.
– Что это?
– Договор дарения. На мою долю в квартире.
Она посмотрела на него внимательно.
– Зачем?
– Чтобы больше никогда не было разговоров о том, чей это дом.
Лариса положила нож. Яблоко покатилось по столу, оставляя влажный след.
– Саша…
– Я серьёзно. Я хочу, чтобы ты знала: это твоё. И Тима. И наше. Если когда-нибудь… – он запнулся, – если когда-нибудь мы поссоримся так сильно, что захочешь уйти, ты уйдёшь в свой дом. Не в съёмную квартиру. Не к маме. В свой.
Она подошла к нему. Положила ладони ему на грудь. Сердце стучало сильно, неровно.
– Я не хочу уходить.
– Я знаю. Но я хочу, чтобы у тебя всегда был выбор.
Лариса закрыла глаза. Потом открыла и посмотрела прямо на него.
– Тогда давай оформим всё на нас троих. Поровну. Чтобы у Тима тоже было своё.
Саша улыбнулся – впервые за долгое время по-настоящему, без тени вины.
– Договорились.
Они стояли так долго – обнявшись посреди кухни, пока яблоко не упало на пол с тихим стуком.
В декабре Галина Петровна приехала в гости. Одна. Без предупреждения, но с небольшим пакетом в руках: домашние пирожки с капустой и баночка малинового варенья.
Лариса открыла дверь. Они посмотрели друг на друга несколько секунд – молча, оценивающе.
– Можно? – спросила свекровь тихо.
– Проходите.
Галина Петровна разулась, аккуратно поставила сумку. Прошла в кухню. Увидела Тима – он сидел на высоком стульчике и раскрашивал снеговика синим карандашом.
– Бабушка! – закричал Тим и потянулся к ней.
Она взяла его на руки. Прижала к себе. Заплакала – беззвучно, только плечи дрожали.
Лариса стояла в дверях и смотрела.
Потом подошла, налила чай. Поставила чашку перед свекровью.
– Садитесь.
Галина Петровна села. Вытерла глаза рукавом.
– Я не хотела… – начала она.
– Знаю, – мягко перебила Лариса. – Но теперь уже неважно.
Они пили чай молча. Тим рассказывал бабушке про нового робота, которого ему подарил Дед Мороз на утреннике. Галина Петровна слушала, кивала, иногда улыбалась.
Когда Тим убежал в комнату играть, она посмотрела на Ларису.
– Ты сильная. Сильнее, чем я думала.
– Я просто хотела сохранить свой дом.
– Я понимаю.
Галина Петровна допила чай. Поставила чашку.
– Я не буду больше приезжать без звонка. И… спасибо, что не запретила мне видеть внука.
Лариса кивнула.
– Он вас любит.
Свекровь встала. Надела пальто. Уже в дверях обернулась.
– С Новым годом, Лариса.
– И вас.
Дверь закрылась.
Лариса вернулась на кухню. В раковине стояла одна чашка. Рядом – пустая баночка из-под варенья.
Она улыбнулась – чуть-чуть, уголками губ.
Потом подошла к окну. Снег падал медленно, крупными хлопьями. Фонари горели мягко, по-зимнему.
Саша вошёл с работы через полчаса. Снял ботинки, повесил куртку.
– Мама была?
– Была.
Он подошёл сзади, обнял за плечи.
– Как всё?
– Нормально.
Они стояли так – глядя на снег за окном.
Тим прибежал, влез между ними.
– Мам, пап, пойдёмте снеговика лепить!
Саша засмеялся.
– Пойдём.
Лариса посмотрела на мужа. На сына. На свой дом – тихий, тёплый, их.
И впервые за очень долгое время почувствовала, что может дышать полной грудью. Без страха. Без гостей. Без чужих ключей в замке. Просто они. И этого оказалось достаточно.
Рекомендуем: