Прошла неделя после похорон отца Ники, Ника стала приходить в себя, с головой погрузившись в работу и воспитание сына, унывать было некогда. Об отце с матерью она не говорила, да и Надежда Петровна старалась не поднимать эту щекотливую тему.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aXDu4exbZSplEbbL
Утро ворвалось в комнату не просто светом, а целым потоком жидкого, прозрачного золота. Солнце, низкое и настойчивое, каким бывает только в пору бабьего лета, пронизывало воздух, выхватывая из полумрака пылинки, танцующие у окна, и заставляло сервант отливать тёплым янтарём.
Именно в этот сияющий миг телефон на тумбочке у дивана коротко и деловито вздрогнул, разорвав тишину. Ника, дремавшая в кресле с книгой на коленях, вздрогнула синхронно. Сердце отозвалось резким, неровным толчком где-то в основании горла.
Сообщение было кратким, без лишних слов. «Доброе утро, Ника. Если ты сегодня свободна и позволишь, я был бы рад пригласить тебя на прогулку. Артём».
Она перечитала строчки трижды, и странное, давно забытое тепло разлилось от макушки до кончиков пальцев, заставив щёки вспыхнуть нездоровым, смущённым румянцем. В ушах зазвенело.
– Ника? Что случилось?
Голос матери, Надежды Петровны, прозвучал как удар хлыста. Ника инстинктивно прижала телефон к груди, будто пойманная на месте преступления. Мать сидела напротив в своём любимом кресле, и осенний луч ловко подсветил серебряные нити в её густых волосах, уложенных в аккуратную причёску. Вязание – какой-то сложный ажурный узор из тонкой шерсти – замерло у неё на коленях. Взгляд, острый, проницательный, внимательно изучал то, что было написано на лице у дочери.
– Ничего, мам, – выдохнула Ника, пытаясь придать лицу привычное, отстранённое выражение. – Так… Сообщение.
– От кого? – Надежда Петровна отложила спицы с тихим стуком о деревянный подлокотник. Спорить с этим тоном было бесполезно.
– От Артёма.
Лицо матери просветлело, а в уголках глаз заплясали знакомые Нике весёлые искорки – смесь любопытства и одобрения.
– А-а, таксист наш! О чём пишет-то? Не томи, родная.
– Ничего особенного, – Ника взяла с тумбочки бокал и сделала глоток уже остывшего чая, лишь бы занять руки. – Приглашает прогуляться. Если я не занята.
– А ты занята? – с неподдельным интересом спросила Надежда Петровна.
– Ма-ам! – в голосе Ники прозвучала нота раздражения, смешанного со смущением.
– Что «мам»? Просто интересуюсь! – мать хитро прищурилась, снова берясь за вязание, но пальцы её двигались медленнее, внимание было всецело отдано дочери. – Ну? Пойдёшь?
Ника встала и стала ходить по комнате, по привычному маршруту: от серванта к креслу, от кресла к окну.
– Не знаю. Я же его… толком не знаю. Так, пару раз подвёз, разговорились в дороге. Он вежливый, воспитанный… Но это же ничего не значит.
– Ну, не только подвёз, он же к нам на чай заходил, я успела его оценить, - Надежда Петровна цокнула языком – звук, означавший и лёгкое осуждение, и нетерпение. – Воспитанные мужчины, дочка, нынче редкость. А он – редкость. В его глазах сквозит порядочность… Не отказывайся, иди с ним, раз приглашает. В любом случае, эта прогулка ни к чему тебя не обязывает. Просто прогулка с порядочным мужчиной…
«Порядочность». Слово, от которого Нике стало не по себе – она вспомнила своего мужа (почти уже бывшего).
Ника снова посмотрела на экран телефона. Палец сам потянулся к клавиатуре. «Спасибо за приглашение. Сегодня я свободна». Отправила и замерла, уставившись в ожидающую синеву экрана, чувствуя, как по спине бегут мурашки от собственной решительности.
– Ника, ну что ты надумала-то? – не выдержала мать, отбрасывая вязание окончательно. – Я уже не в том возрасте, чтобы сердце трепать! Что ты ему написала?
– Если посидишь с Лёвой, я, наверное, пойду, – тихо сказала Ника, ловя отражение своего взволнованного лица в тёмном экране телефона.
– Посижу, конечно, посижу! С удовольствием! – Надежда Петровна всплеснула руками. – Мне Артём очень приятным показался. Искренним. Одно тебе скажу: будь на связи. Телефон в карман, и чтобы был на виду. И… старайся не оставаться с ним наедине в глухих местах. Конечно, я в добро верю, но мало ли что… – она махнула рукой, словно отгоняя саму возможность дурных мыслей.
– Ты так позитивно мыслишь, что я сейчас передумаю и останусь вечером дома, будем пить с тобой чай, – усмехнулась Ника, чувствуя, как напряжение понемногу отступает. Телефон снова вздрогнул. Новое сообщение. Она открыла его и прочла вслух: – «Предлагаю, если хочешь, пойти в кафе «Прага». Оно, говорят, уютное».
– «Прага»! – лицо Надежды Петровны озарилось. – Да оно же в двух шагах, через перекрёсток! Я сама туда иногда захаживаю, когда душа требует праздника. Воздух там… особенный. И пирожные – пальчики оближешь. Эклеры у них – просто песня! Слоёные, с заварным кремом, тают во рту. Попробуй обязательно. Ну, и во сколько он заедет?
– Пишет, что к пяти вечера подъедет. Видимо, он сейчас на смене…
– К пяти?! – мать вскочила, будто её подбросило пружиной. – Да чего же ты сидишь-то? Беги в парикмахерскую! Ты глянь на свою причёску, тебе давно бы пора привести волосы в порядок.
– Да, пора, – Ника слегка загрустила. – Всё времени никак не было: то разлад с Кириллом, то болезнь отца…
Надежда Петровна тяжело вздохнула, подошла вплотную и с профессиональным, оценивающим взглядом парикмахера окинула дочь с ног до головы. Ника была в старых, удобных тренировочных штанах и просторной футболке, волосы были собраны в небрежный хвост. Простота, граничащая с запущенностью.
– Красавица ты моя, – вздохнула мать, – ну, никуда не годится. Надо бы немного освежить стрижку, посмотри, у тебя кончики волос посечены, даже мне, с моим не самым лучшим зрением, это бросается в глаза. И, да! – она подняла палец, предупреждая протест. – Возражения не принимаются – ты идёшь в парикмахерскую! С Кириллом ты могла выглядеть как попало, он всё равно не замечал. А тут… тут изволь соответствовать. Мужчина пригласил, проявил внимание. Что он о тебе подумает – что ты неряха и не умеешь за собой следить?
Спорить было бесполезно. Ника махнула рукой, оделась и отправилась в парикмахерскую. Вернулась она только спустя два с половиной часа, в парикмахерских – везде по записи, ей с трудом удалось уговорить одного мастера, чтобы тот хотя бы быстренько подстриг ей кончики волос.
– Ну, вот совсем другое дело! – улыбнулась мать, взглянув на Нику. – У тебя даже выражение лица изменилось, для любой женщины важно ухаживать за собой. А ты – запустила себя в последнее время.
- Да, запустила, - словно эхо повторила Ника.
В ванной, под холодным светом лампочки, она долго разглядывала своё отражение. Только сейчас она заметила, что на её лице уже легли первые, едва заметные тени былых разочарований и усталости.
Ника почти разучилась видеть в своём что-то, кроме знакомых черт. Краситься «для себя» казалось абсурдной тратой времени – Кирилл перестал обращать на неё внимание ещё года два назад. После рождения Лёвы она редко где-то появлялась, а выходить к подъезду или в магазин при полном макияже, словно на праздник, было не в её правилах.
Ника взяла косметичку, достала тушь. Пару неловких движений – и глаза стали заметно выразительнее. Пастельные тени, пара касаний кисточкой – и взгляд будто посветлел, стал менее усталым. Из своей сумочки она вытащила единственную помаду – скромного розового оттенка.
Волосы она не стала завязывать в привычный в последнее время тугой хвост, а распустила, быстро взбила пальцами, позволив прядям свободно упасть на плечи. Затем – долгий выбор в шкафу. Чёрные, строгие джинсы, которые сидели идеально, и лёгкая голубая блузка из тончайшего шифона – подарок матери на прошлый день рождения, который она надевала лишь пару раз. В ней она чувствовала себя иначе – легче, воздушнее. Последний взгляд в зеркало. И… улыбка. Робкая, неуверенная, но всё же улыбка собственному отражению.
– Вот! Другое дело! – Надежда Петровна встретила её в коридоре и одобрительно кивнула. – Цвет тебе к лицу. Только вот юбочку бы… и каблучки небольшие…
– Мама, я же не на свидание иду, в конце концов! – засмеялась Ника, поправляя рукав.
– Конечно, конечно, не на свидание, – мать хитро подмигнула. – Просто приятная встреча двух знакомых. Так. Как сядете в кафе – звонок мне. Как будете собираться выходить – звонок мне. И…
– И как выйду на улицу, тоже позвоню, и как дойду до середины дороги, и как открою дверь подъезда… – Ника не удержалась от смеха. – Мам, ну что ты в самом деле, я взрослая женщина, почти разведёнка, а ты разговариваешь со мной, как с девочкой-подростком? Может, мне вообще никуда не идти, раз ты переживаешь?
– Да, переживаю. Вот вырастут твои собственные кровиночки, поймёшь, что такое материнское сердце! – с напускной суровостью сказала Надежда Петровна, но в глазах светилась лёгкая тревога. – Ладно, беги уже! Хорошего вечера, надеюсь, Артём сможет поднять тебе настроение.
Взглянув на часы, Ника поняла, что вышла сильно заранее. До назначенного времени оставалось минимум сорок минут. Но оставаться в четырёх стенах под пристальным, полным ожидания взглядом матери было невозможно. Она накинула лёгкий плащ и вышла на улицу.
Мир встретил её ослепительным, щедрым великолепием. Бабье лето в тот день выдалось на редкость щедрым. Солнце висело в бездонной синеве, не жалея тепла, но в воздухе уже витала прозрачная, хрустальная прохлада, от которой кровь бежала быстрее. Листья, уже пожухлые и разноцветные, шуршали под ногами тихим, мерным шёпотом, словно пересказывая друг другу летние сказки. Ника шла не спеша, вдыхая пряный воздух, в котором смешались запахи опавшей листвы, дымка отдалённого костра и сладковатый аромат перезрелых яблок из чьего-то сада – неподалёку был частный сектор. Прохожих было мало, и они тоже, казалось, купались в этой благодати, замедлив шаг.
Ника, чтобы занять себя, прохаживалась туда-сюда, разглядывая витрины маленьких магазинчиков – булочной, где груды румяных караваев лежали на деревянных лотках, антикварной лавки с её пыльным хламом и внезапными сокровищами, цветочного киоска, где последние астры и хризантемы отчаянно сияли красками.
С каждым шагом внутри нарастало странное чувство – давно забытое, почти подростковое волнение, предвкушение чего-то нового. Последний раз подобное она испытывала очень давно, наверное, в самом начале отношений с Кириллом. Тогда он тоже звал её в кафе, даже в ресторан пару раз сводил. Тогда она хотела узнать Кирилла, понять, можно ли строить с ним жизнь. А сейчас? Сейчас был просто приятный мужчина, предложивший прогулку. И в этой неопределённости была своя, щемящая прелесть.
– Ника!
Знакомый голос заставил её вздрогнуть и обернуться. Артём стоял у открытой двери своей не новой, но аккуратной иномарки и махал ей рукой. Он был в тёмных джинсах, клетчатой рубашке и накинутой поверх куртке-ветровке. Выглядел он просто, но опрятный. На его лице – открытом, с лёгкими морщинками у глаз от солнца – играла лёгкая, смущённая улыбка. Он быстро закрыл машину и направился к ней широким, уверенным шагом.
– Привет! Извини, что, наверное, заставил ждать! – выпалил он и его взгляд, тёплый и внимательный, скользнул по ней, будто он видел её впервые или заметил что-то новое.
– Привет, – улыбнулась Ника, чувствуя, как снова предательски теплеют щёки. – Нет-нет, ты не опоздал, я сама пришла слишком рано. Погода такая… решила прогуляться.
– Настоящее бабье лето, – согласился он, оглядываясь вокруг, будто и сам только сейчас оценил всю прелесть погожего вечера. – Ну что, пойдём? Кафе, говорят, очень душевное.
Он слегка придержал перед ней тяжёлую деревянную дверь с витражной вставкой. И они шагнули внутрь.
Контраст был разительным. Если снаружи царило яркое, весёлое солнце, то здесь воцарялся мягкий, приглушённый полумрак и тишина, нарушаемая лишь тихими переливами джазовой мелодии. Воздух был густ и сладок – в нём смешались ароматы свежемолотого кофе, ванили, сдобного теста и чего-то ещё, неуловимого, домашнего. Интерьер напоминал уголок старой Европы: тёмное дерево, кожаные диваны, лампы под абажурами, бросавшие на столики тёплые круги света. За столиками сидело всего несколько пар, и разговоры их были негромкими, уютными. Казалось, само время здесь текло медленнее, обволакивая покоем.