«Это личная история. Но если ты можешь помочь ей найти отклик – буду благодарна», - писала Ника всем знакомым.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aXDU4hoxe13LeBHy
И понеслось. Первым откликнулся один ИТ-директор, с которым она делала проект два года назад. Он не только сделал репост, но и перевёл 30 000 рублей. «Сильная история, Ника. Держись» - поддержал он.
Потом подключился блогер с аудиторией в полмиллиона человек. И пошла лавина.
К концу первого дня собрали 120 000 рублей. Комментарии лились рекой: «Какая всепрощающая сила!», «Держись, детка!», «Отец должен гордиться такой дочерью», «Не всем дано вот так вернуться к прошлому».
Люди писали свои истории о предательствах и прощениях. Страница превратилась в группу поддержки. Ника отвечала на каждый комментарий, благодарила за каждую копейку. Она была лицом кампании, ее мотором и сердцем.
На третий день она позвонила в московскую клинику, чтобы уточнить детали. Ей подтвердили: да, есть квота, но ждать своей очереди можно месяцами. У её отца этих месяцев нет. Есть вариант «быстрой» операции по полной предоплате. И они могут принять пациента через две недели, если деньги поступят. Две недели. Срок немыслимый.
Она обновила описание кампании, сделав акцент на срочности. «У нас есть 14 дней. 14 дней, чтобы дать человеку шанс». Это подстегнуло новых спонсоров.
Каждый день Ника заезжала в больницу, показывала отцу на планшете растущую сумму. «Смотри. Люди помогают. Незнакомые люди». Он смотрел на цифры, и в его глазах не было радости. Было всё то же отчуждение и какое-то странное, горькое недоумение. «Зачем они это делают? Зачем ты это делаешь?» – шептал он.
Он не понимал этой всеобщей мобилизации добра. Его мир сузился до боли в теле и ожидания конца. Эта бурная деятельность дочери казалась ему чем-то иррациональным, чужим.
Ника злилась на его пассивность, на его покорное принятие своего конца. Но продолжала давить. Это стало ее навязчивой идеей. Она спала по 4-5 часов, всё остальное время – мониторинг страницы, ответы, переписка с журналистами (историю подхватили несколько городских изданий), координация. Она превратилась в менеджера проекта по спасению, где объект спасения не проявлял ни малейшей воли к жизни.
На седьмой день собрали уже 800 000. Больше половины! Эйфория была головокружительной. Казалось, чудо возможно. В комментариях праздновали: «Так держать!», «Мы всё сможем!». Ника купила дорогих импортных лекарств для облегчения боли, которых не было в больнице, отвезла отцу. Он принял их молча. Потом сказал, глядя в стену:
- Брось это. Устал я. И ты устала. Оставь…
- Нет, – ответила она сквозь зубы. – Мы уже на полпути.
На десятый день случился серьёзный сбой. Сайт, на котором Ника разместила призыв о помощи, на несколько часов «лёг» из-за нагрузки. Ника была на грани истерики. Каждая минута простоя казалась крахом. Но платформа выстояла, и после восстановления данных приток средств только усилился. 1 200 000. Огромная, немыслимая сумма была почти в кармане.
Именно в этот день местный врач вызвал Нику и дядю Пашу в свой кабинет. Его лицо было непроницаемым.
- Состояние пациента стремительно ухудшается, – сказал он, глядя на свежие анализы. – Почки начали отказывать. Печень. Болезнь прогрессируют гораздо быстрее, чем мы ожидали. Даже если вы чудесным образом соберёте все деньги завтра… Я не уверен, что он перенесёт транспортировку в Москву. И тем более – выдержит такую сложную операцию. Риск летального исхода на столе – более 70%. Вы понимаете, о чем я?
Ника понимала. Она понимала слишком хорошо. Она смотрела на графики притока средств, на цифры, но видела не их. Она видела лицо отца, его покорность и усталость. Он уже смирился. Его тело смирилось. Оно просто уходило, не дожидаясь ее героических усилий.
- А если не оперироваться? – тупо спросила она.
- Паллиативная помощь. Обезболивание. Неделя. Может, две. Не больше.
Дядя Паша разрыдался, глухо, по-стариковски. Ника сидела, онемев. Вся ее титаническая работа, этот вихрь, который она подняла, эта надежда, которую дарила тысячам людей в интернете… всё это разбивалось о жестокую реальность биологии. Не хватало времени. Нет, не денег. Времени.
- Я не остановлюсь на полпути, – вдруг сказала она врачу. – Мы всё равно соберём деньги. И поедем в Москву, а там – будь, что будет. Нужно использовать любой шанс, даже самый минимальный.
Врач покачал головой, но не стал спорить. Он видел таких родственников часто. Тех, кто борется до конца, даже когда бой уже проигран.
Ника не стала писать о состоянии отца на странице по сбору средств. Люди продолжали жертвовать, воодушевлённые почти достигнутой целью. Сумма росла: 1 400 000… 1 500 000… Каждый рубль был теперь похож на приближение чуда. Ника продолжала благодарить каждого дарителя, улыбаться смайликами, но внутри всё окаменело.
На двенадцатый день она пришла к отцу. Сумма на счету была 1 700 000 рублей. До цели – рукой подать. Он был в сознании, но очень слаб. Говорил уже едва слышно.
- Всё, – показала она ему планшет. – Почти всё. Послезавтра можем оформлять перевод в клинику.
Он медленно перевёл взгляд с экрана на ее лицо. И вдруг его глаза, обычно мутные, на секунду прояснились. В них появилась та самая, давно забытая ею, отцовская нежность и бесконечная печаль.
- Молодец… – прошептал он. – Сильная… Моя девочка. Прости… меня. За всё. Я не хочу выздороветь… Всё, что я хочу – чтобы ты простила… И Надя тоже…
Это было первое и последнее искреннее прошение о прощении. И оно обожгло ее сильнее любого обвинения.
- Всё, пап… – сорвалось у нее само, неожиданно, как давно застрявший в горле камень. – Всё, молчи. Не надо больше слов.
Она взяла его руку. Холодную, лёгкую, как перо. Он слабо сжал ее пальцы. И больше они не говорили. Ника просто сидела, держа его руку в своей, пока он снова не погрузился в тяжёлый, лекарственный сон.
На тринадцатый день утром дядя Паша позвонил, рыдая в трубку:
- Ника, скорее! Ему хуже! Совсем плохо.
Она бросила всё, примчалась. Отец был без сознания. Дышал прерывисто, с хрипами. Врачи суетились вокруг, капали какие-то препараты.
- Кризис, – коротко сказал дежурный врач. – Держим, как можем.
Она просидела у кровати весь день и всю ночь. Не отходила. Смотрела, как его лицо, и без того бескровное, становится восковым. Слушала хриплое, неравномерное дыхание. В голове стучала одна мысль: «Еще немного. Еще чуть-чуть. Мы почти собрали деньги. Мы успеем. Он должен знать, что мы успели».
К утру четырнадцатого дня, когда серое осеннее солнце только начало размывать черноту за окном, дыхание изменилось. Оно стало реже, глубже, с долгими, пугающими паузами. Потом – тише. И вовсе прекратилось.
На мониторе, к которому он в последние дни был подключён, прямая линия казалась лишь графическим подтверждением того, что и так было очевидно.
Врач зафиксировал время смерти. Медсестры начали свои тихие, будничные действия. Дядя Паша бился головой о стену в коридоре, причитая.
Ника сидела на том же стуле. Она смотрела на это тихое, наконец-то спокойное лицо, с которого навсегда сошла маска боли. И думала о странном. Не о том, что он умер. А о том, что сбор средств на момент его смерти превысил нужную сумму, только всё было бессмысленно.
Ника думала о том, что, обратись к ней дядя Паша чуть раньше, отцу можно было бы помочь. Сумма, необходимая на лечение, оказалась не такой уж нереальной.
Ника не плакала. Внутри была огромная, оглушающая пустота. Как после долгой, изматывающей гонки, когда ты, выложившись полностью, падаешь у самой финишной черты. И понимаешь, что смысл был не в том, чтобы прийти первым. А чтобы просто найти в себе силы дойти до финиша.
Ника вышла из палаты, прошла по длинным коридорам, спустилась по лестнице. На улице был туман, холодный, белёсый, который размывал контуры зданий. Ника достала телефон. Открыла страницу сбора. Десятки новых сообщений поддержки, вопросы о состоянии, новые переводы. Люди ждали чуда.
Она закрыла глаза на секунду, собралась с духом и начала печатать. Последний пост.
«Дорогие друзья, незнакомые и ставшие близкими. Сегодня утром моего отца не стало. Он ушёл тихо, во сне. Мы не успели. Не успели отвезти его на операцию. Но мы успели нечто иное. Мы с вами успели показать ему, что он не один. Что он нужен. Что его жизнь, со всеми ошибками, имеет ценность. Он ушёл, зная, что дочь, которую он бросил, сделала для него всё, что было в её силах, и даже больше. Он ушёл, увидев, как много в мире людей, готовых протянуть руку помощи просто так, из сострадания. Он ушёл… прощённым. И в этом – ваша огромная заслуга. Я бесконечно благодарна каждому из вас за каждый рубль, каждое слово, каждую долю веры. Сбор средств закрыт. Все собранные деньги будут переведены в благотворительный фонд помощи онкобольным. Чтобы у кого-то другого появилась надежда на выздоровление. Ещё раз – спасибо. Вы – самые лучшие люди на свете. Цените своих близких. Говорите им о любви. Пока не стало поздно. Ника».
Она нажала «опубликовать». Выключила телефон. Посмотрела в серую пелену тумана. И только тогда, когда холодный влажный воздух коснулся ее лица, по щекам медленно, против ее воли, потекли слезы. Не горькие. Не истеричные. Тихие, очищающие. Слезы по отцу, которого она не знала. По отцу, которого попыталась спасти. И по той маленькой девочке, которая наконец-то смогла отпустить его в вечный путь, сделав при этом всё, что могла.
Через час, немного придя в себя, Ника включила телефон, который сразу стал вибрировать от бесконечных уведомлений. Она не читала. Сил не было. Дядя Паша, успокоившись, взял на себя организационные вопросы в больнице. Она же молча ехала в такси (не с Артёмом) домой, глядя, как запотевшее стекло дробит огни уличных фонарей в слепые, расплывчатые пятна.
Дома её ждала гробовая тишина, мать не решалась ничего спросить. Ника включила компьютер и механически оформила обещанный перевод всей суммы по реквизитам благотворительного фонда, прикрепила скриншот к странице. Теперь дело было сделано до конца. Пустота внутри обрела чёткие, каменные границы.
На следующий день пришло письмо от модератора платформы для сбора средств. Они выражали соболезнования и, тронутые историей, решили отменить все комиссии за проведённые платежи. Небольшая, но символическая сумма вернулась на её счёт. Ника посмотрела на эти деньги и поняла, что потратить их на себя не сможет. Это были ещё не остывшие следы всеобщей надежды.
Через два дня состоялись похороны. Скромные, на окраинном кладбище, куда отец завещал себя положить рядом со своими родителями. Пришло человек пятнадцать — старые друзья дяди Паши, пара бывших коллег отца. И двое незнакомых женщин. Одна, с красными от слёз глазами, подошла к Нике после церемонии.
— Вы не знаете меня. Я Валентина. Я писала на вашей страничке о том, как я простила сына, — сказала она, сжимая руки Ники в своих тёплых, трудовых ладонях. — Я читала каждый ваш пост. Вы дали мне сил позвонить сыну. Мы не общались семь лет, а теперь наши отношения налаживаются. Спасибо вам.
Ника лишь кивнула, не находя слов. Вторая женщина молча положила к памятнику скромный букет астр. Это было всё. Лавина сочувствия осталась в цифровом пространстве, а в реальном мире была лишь осенняя сырость, комья глины и тихая, окончательная разрядка.
Вечером того же дня Ника нашла в почтовом ящике конверт. Без марки, кто-то опустил его лично. В нём была фотография. На ней — молодой, улыбающийся мужчина обнимал смеющуюся женщину с младенцем на руках. На обороте корявым почерком: «Из альбома твоего отца. Он часто доставал эту фотографию из альбома, рассматривал, вздыхал. Он очень сожалел о своём поступке».
Ника долго смотрела на лица. Папа Саша был счастливым, полным сил. Мама Надя — светящаяся от радости. Ну, а она, Вероника — маленький свёрток в кружевах.
Ника подошла к окну. Туман рассеялся. На небе, пронзительно чёрном, горели редкие звёзды. Она положила ладонь на холодное стекло.
— Всё, пап, — тихо сказала она. — Твоя история закончилась. Моя — нет.
И где-то там, в этой ледяной вышине, ей почудился тихий, одобрительный вздох. Или это был просто ветер в вентиляционной шахте. Неважно. Она повернулась от окна и пошла в комнату к сыну.
- Как ты? – спросила мать.
- Мам, а пойдём чаю попьём, - предложила Ника.
- Конечно, дочка. Сейчас заварю. Тебе с травами?
- Да, мам, я хочу твоего «фирменного» чая! – слегка улыбнулась Ника.
Впервые за несколько недель Ника пила чай не для того, чтобы взбодриться и бежать дальше. А просто для того, чтобы выпить его. Медленно. Чувствуя каждый глоток. Чувствуя, как холод внутри понемногу отступает, уступая место тихой, но невероятно ценной человеческой теплоте.