– Мошенники! – недовольно бурчал Георгий Каренович, сидя в своем кабинете. – Как будто мобильного недостаточно!
До этого он уже успел живописно высказаться и о совершенно лишнем в его представлении, но почему-то таком нужном его старомодной жене домашнем телефоне, из-за которого пришлось спускаться ни свет, ни заря на первый этаж.
И еще выскажет – Ларисе! – когда та удосужится вернуться домой.
Телефон его разбудил слишком рано и бесцеремонно. Поэтому Георгий был в очень плохом настроении. А когда еще и жену дома не обнаружил, вовсе заскрипел зубами.
Ушла, даже не написала, ни куда, ни когда вернется. Ни в сообщении, ни на холодильнике.
Что за человек такой?
Как не понимает, что ему надо высыпаться?
Он провел ладонью по лицу, ощущая, как под кожей пульсирует раздражение. Голова гудела, колено ныло.
Гога встал, прошелся по кабинету, стараясь не прихрамывать, хотя сустав жгло. Он не привык показывать свою слабость. Не привык жаловаться. Слабость – удел женщин. Это он уяснил еще в детстве – воспитание отца-военного не прошло даром.
Но в последнее время всё сложнее становилось не замечать боль от старой травмы. И это его дико раздражало. Его буквально всё выводило из себя. Раньше хоть благодаря внукам удавалось отвлечься, а теперь и этого нет...
Он подошел к окну, раздвинул шторы.
Звонить жене он не стал принципиально – чтобы не думала, что он волнуется.
Так и простоял некоторое время, наблюдая, как дождь потихоньку превращался в мелкую морось.
А моменту, когда Лариса вернулась домой, дождь уже прекратился. Она посмотрела на настенные часы, которые висели над входной дверью прихожей. Показывали половину десятого – время, когда муж обычно спускался к завтраку по выходным.
- Успела, – удовлетворенно подмигнула своему отражению в зеркале. Повесила сумку на крючок, разулась и прошла в дом.
Аккуратно поставила коробку с корзинками на кухонный стол.
- Гог? – осторожно позвала она.
Из кабинета донеслось недовольное ворчание. Лариса спешно помыла руки и принялась накрывать к завтраку стол. Включила чайник, разложила тарелки, быстро приготовила мужу его любимый омлет с помидорами. Она уже хотела кликнуть Гогу, когда он сам появился на пороге кухни.
- Где ты была? – спросил, скрестив руки на груди.
- В парке.
- Одна? В таком виде?! – поджал губы, направив уголки рта вниз.
- Ты же сказал, что не пойдёшь. – повела плечом, качнув игриво головой.
- Я сказал, что и ты не пойдешь!
- Гог джан, ну ладно, что ты хмуришься? – ласково провела ладонью по его плечу. – Мой руки, иди завтракать.
- Женщины... – рявкнул он и пошел к раковине. Заметил перевязанную нежно-розовой лентой белую коробочку, по привычке и на неё фыркнул и вернулся за стол.
И казалось Ларисе, что всё идет неплохо. Муж с аппетитом ел омлет, запивая его таном. Да, молчал. Но он никогда не был многословен, и Лариса понимала – издержки профессии. Гога был профессором в университете. По долгу службы много разговаривал. Поэтому дома в основном молчал.
Управившись с блюдом, он всё так же молча сдвинул в сторону тарелку, привычно откинулся на спину и стал ждать кофе. Он всегда пил первую кружку кофе сразу после завтрака с чем-нибудь сладким. А сладкое Лариса, что правда, то правда, исполняла мастерски.
Вот и в этот раз он прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной и покоем дома, втягивая носом терпкий аромат любимого напитка всех армян, заполнивший всю кухню. Лариса шуршала на кухне: включала и выключала воду, звенела ложками, убирала основные и снова расставляла уже десертные тарелки –
Гога это не видел, но различал по звукам. И постепенно, под воздействием уютной воскресной рутины, утреннее раздражение отступало.
- На, Гог джан. – услышал фразу-пароль, означавшую, что можно приступать ко второй части трапезы.
Открыл глаза.
Лариса сидела не на своем привычном месте, справа от него – в углублении у стены, а напротив. Она смотрела на него и улыбалась во все зубы, как будто сидела на приеме у стоматолога. Уловил какой-то странный блеск в глазах супруги. То ли хитрый, то ли взволнованный. Непонимающе хмыкнул.
- Гог, а ведь мы так давно никуда не ходили вдвоем, – наклонила она голову, всё так же не сводя с него глаз. – Всё дома сидим, как пенсионеры.
- А кто мы по-твоему, женщина? – прищурился, не понимая, шутит жена или серьезно?
- Ой, ну ты понял... Ладно. Просто я сегодня в парке увидела одну пару... Ты бы видел, как они трогательно смотрелись, Гог.
При слове «парк» Гога снова поджал губы и покосился на стол. Кофе, фрукты, орехи и что-то чужое. Явно магазинное – руку жены он бы, конечно, узнал. Не выпечка, а суррогат. Поделка! Нахмурился.
- Лариса, это что? – указал на кремовые корзиночки с таким видом, будто перед ним не десерт, а отрава.
- Купила нам, Гог. Так захотелось!
- А сама испечь не могла? Или разучилась?
- Да они свежие, их только испекли.
Гога медленно поднял глаза на жену. В его взгляде читалось то самое раздражение, которое Лариса знала все сорок лет их брака - смесь недоумения и превосходства. Он сглотнул и прочеканил:
- Что ты суешь мне эту маргариновую отраву?!
Резко махнул рукой - тарелка с лязгом отлетела на край стола. Лариса, машинально подхватила чашки с горячим кофе – чтобы не вылились, - и встала с места. Будто в замедленной съемке следила, как одна кремовая корзинка прямо с тарелки соскользнула на пол. Шмякнулась белоснежным белковым кремом вниз на мрамор.
- Зачем ты так?.. – растерянно пробормотала она.
Реакция мужа была настолько обескураживающей, что она так и застыла посреди кухни с глупой улыбкой на лице, и двумя чашками в руках. Даже не почувствовала, как рука дрогнула, и кофе из одной из чашек капнул на оголенный участок лодыжки. Немного. Буквально пару капелек. А когда заметила, кожа уже покраснела.
Неприятно.
Перевела взгляд на десерт, с такой любовью выбранный для особенного завтрака. Она сглотнула, поставила чашки на ближайший к ней край столешницы, отмотала от рулона несколько отрезов нетканого полотна. Опустилась на колени и принялась убирать корзинку с пола.
- Ла-ри-са. – на выдохе отчеканил Гога, вдавливая подушки пальцев в переносицу. В последнее время голова болела всё чаще. Да и колено, которое исправно начинало ныть перед дождем, не давало покоя. Но это не оправдывало его тон. – Ты можешь без самодеятельности? Что ты меня дергаешь весь день? Сначала с дурацкой прогулкой. Теперь – вот. – махнул он неопределенно рукой в сторону. – Не хочу я есть эту гадость. Пончики приготовила бы. Мне твоя стряпня привычней.
- Любимей, ты хотел сказать? – сдавленно застонав, выпрямилась и выкинула испачканные салфетки в мусорное ведро.
- Хотел бы, сказал бы. – опираясь обеими руками о стол, Гога тяжело поднялся на ноги.
- А я? – шепнула Лариса. – Тоже просто привычней?
- Гос-с-споди... Не делай мне мозги, Ларис. Тебе шестьдесят лет. – Убрал обе руки за спину, сцепив пальцы в замок, и двинулся к выходу из кухни. – Будут готовы – принеси мне в кабинет. Да, и кофе не забудь. Новый свари. С пенкой, как я люблю.
- И ушел.
Такое случалось и раньше. Внезапный всплеск агрессии, обидные слова, брошенные в приказном тоне... Лариса, привыкшая к характеру мужа, старалась не обращать на них внимание, быстро стирала их из памяти или покрывала плотным защитным слоем бытовых забот.
Но почему-то в этот раз слова мужа безобразными царапинами соскребли с души эту броню, обнажив то, что она так долго и тщательно прятала.
Сорок лет.
Сорок долгих лет брака, который она считала счастливым – просто привычка для мужа. И она для него – не любимая жена, не половинка – тоже просто привычка...
И боль от этой мысли скрутила внутренности женщины в тугой узел.
Руки дрожали. Она перевела взгляд на оставшиеся пирожные – белоснежный воздушный крем, песочная основа, крошечные ягодки сублимированной малины сверху, как бусины.
- Вот и посидели. Дома... – прошептала она и резко подняла тарелку.
Потом так же резко швырнула её в мусорное ведро.
Тесто для пончиков замешивалось на автомате. Мука, яйца, сахар – движения, отточенные годами практики. Кофеварка снова зашипела, наполняя кухню горьковатым ароматом.
А Лариса стояла у плиты и думала о той паре из парка. О том, как мужчина поцеловал женщине запястье.
- Бред… – сказала она вслух, но голос сорвался.
Из кабинета донесся хриплый кашель Гоги.
Она автоматически потянулась к аптечке. Но потом остановилась.
Повернулась и посмотрела на мусорное ведро, где лежали корзинки. Вспомнила волнение, с которым она их купила, согревшись теплом заботы от той красивой пары...
У них с Гогой – напряглась, чтобы вспомнить и вынужденно признала – этого нет.
Она всю жизнь ускоряла шаг, чтобы ухватиться за локоть мужа во время редких прогулок. Сама себе открывала дверь машины. Да и не машины тоже – в ресторан всегда первым заходил Гога, но не ждал её, сразу шагал внутрь. А Лариса хваталась за косяк, пытаясь увернуться от обратного хода дверей.
В их паре – это она всегда окутывает его комфортом. Чтобы не продуло, чтобы комары не мешали, чтобы таблетки не забыл выпить... А он... Он зарабатывает деньги, устаёт, и «Лариса, не вмешивайся!» или «не трогайте меня, займитесь своими делами».
«Ты же постоянно о чем-то вещаешь. Думаешь, я постоянно вслушиваюсь?! Могла бы и переспросить!»
Но она не делала из этого никакой драмы. Никогда! Почему-то раньше её это не тревожило. Более того, было само собой разумеющимся. А сейчас, на контрасте с подсмотренной нежностью стариков, осознание словно рухнуло ей на голову, вбивая шею в плечи еще глубже. А как хотелось выправить их, поднять нос кверху и, счастливо улыбаясь, ходить под руку с тем, кому посвятила жизнь...
- Нет, – вдруг сказала себе. – Хватит с меня.
И, выключив духовку, пошла в спальню.
Пусть сам варит свой кофе.
Пусть сам печет себе пончики!
Пусть сам находит свой таблетки!
Привык к тому, что всё это делала она? Пускай теперь привыкает к тому, что больше она этого делать не будет!
А что будет делать она?
Лариса не знала ответа на этот простой вопрос. Так уж вышло, что всю свою жизнь она делала что-то для кого-то. Для мужа. Для детей. Для внуков. Даже для старшей сестры Раисы, которая вечно просила полить её цветочки, пока та в санатории лечила спину.
Лариса стояла посреди своей спальни, прокручивая на пальце обручальное кольцо и мучительно осознавала еще одну, очередную за это долгое утро, страшную вещь: без Гоги, без детей, без внуков, без несчастных цветов Раи – она просто не знает, куда себя деть.
Жена, мать, бабушка...
А она? Сама Лариса – что она представляла из себя без этих несомненно важных и социально одобряемых статусов, которым посвятила жизнь?
И Лариса вынужденно признала - она просто не знала, кто она.
Выйдя замуж в семнадцать лет, она из-под материнского крыла нырнула под крыло мужа и его довольно деспотичного отца. Свекровь Ларисы скончалась вскоре после их с Гогой свадьбы, поэтому на хрупкие плечи молоденькой еще девушки легли бытовые вопросы и забота сразу о двоих мужчинах со сложным темпераментом.
Она мечтала танцевать под дождем, а вместо этого развешивала бельё во дворе их добротного каменного дома в пригороде Еревана. Мечтала побывать в других городах и странах – но собирала в командировку чемоданы мужа и свекра. Считала, что ей очень повезло, что муж разрешил поступить и окончить университет, а впоследствии и поработать по профессии.
Недолго, конечно. С перерывами на декреты. А потом и вовсе пришлось уволиться – муж и сын приняли решение семьями переехать в Краснодар...
Лариса подошла к зеркалу и внимательно рассмотрела свое отражение.
Губы сжаты в привычную строгую линию. Вроде, улыбается, но выглядит натянуто. Волосы уложены в аккуратную, неизменную прическу, которую её сестра насмешливо называла «Бабетта идёт на войну».
Эта насмешка сестры вдруг показалась ей такой точной. Всю жизнь она чувствовала себя на передовой – за мир и порядок в семье, за будущее детей, за покой мужа...
А за себя?
Провела пальцами под веками, оттирая потекшую тушь и взглянула в свои глаза.
Глаза... Боже, когда они успели потухнуть? Сегодня? Или еще раньше? Ведь еще недавно, на новогодних фотографиях, они блестели! В них было счастье! Или, по крайней мере, надежда.
Как так получилось, что большая часть жизни уже прожита, а сама жизнь прошла мимо неё?
Ларису вдруг охватила такая грусть, такая обида за упущенное время, что она заплакала. И плакала она долго. Не напоказ, а тихо, по-взрослому - без рыданий, без всхлипов, просто сидя на краю кровати и вытирая ладонью мокрые щеки.
Слезы, оставляя на коже липкие дорожки, смешиваясь с тональным кремом и тушью, капали на толстое, дорогое покрывало. Она даже не пыталась их остановить – впервые за долгие годы позволяла себе эту слабость. И плевать, что некрасивая – видимо и на это Гоге было всегда плевать...
Выплакав всё, долго и протяжно выдохнула.
А потом впустила в себя мысль, которая еще несколько дней назад показалась бы ей нелепой, глупой.
Даже кощунственной. Не вписывающейся ни в одну из парадигм традиционной армянской матроны шестидесяти лет. Потому что еще несколько дней назад она была уверена, что будет тихо и мирно доживать свою жизнь рядом с мужем, не меняя ничего. А теперь...
Теперь ей остро захотелось почувствовать вкус этой жизни. Сколько ей отпущено? Год? Пять? Десять?
Неважно!
Она больше не хочет потерять ни одной минуты.
Возмущенный голос мужа услышала не сразу.
- Лариса! – раздавалось снизу.
Раскатистый бас Гоги был, как всегда, резким, требовательным, но теперь он не заставил её вздрогнуть. Она медленно поднялась с кровати и вышла из комнаты.
- Лариса! Где кофе?! – Гога уже стоял у подножия лестницы, опираясь на перила.
Она не ответила. Просто смотрела сверху вниз, наблюдая, как его лицо искажается от раздражения.
Ты что, оглохла? – рявкнул он и сделал шаг вверх.
Лариса глубоко вдохнула, почувствовав, как в груди что-то сжимается, будто пружина, которую слишком долго сдавливали.
- Нет, – тихо сказала она. – Не оглохла.
- Тогда почему не отвечаешь?! – Он уже поднялся на несколько ступеней.
- Потому что не хочу.
Гога замер. Его брови резко поднялись вверх, глаза расширились. Он словно не поверил своим ушам.
- Что?
- Я сказала: не хочу. – сглотнула, поджав губы. Её голос готов был дрогнуть, но она сжала губы в маленькую точку и продолжила. – Не хочу варить тебе кофе. Не хочу печь пончики. Не хочу больше бегать за тобой, как служанка.
Георгий Каренович покраснел. Его губы задрожали, а в глазах вспыхнуло что-то опасное.
- Ты с ума сошла? – прошипел он. – Это твои обязанности!
- Обязанности? – Лариса натужно рассмеялась. – Ты мне зарплату платишь? Или я твоя раба?
- Ты моя жена! – он почти закричал.
- Да. Твоя жена. Но не прислуга.
Гога резко шагнул вверх, но Лариса не отступила. Она стояла наверху, сжав кулаки, и смотрела на него без страха. Впервые за сорок лет.
- Ты... – он запнулся, не находя слов. Её взгляд будто припечатал мужчину к ступеням. – Ты моя жена, Лариса! И делать должна то, что я сказал! И если я скажу тебе, что мацун чёрный, ты должна это принять без сомнений! Почему-то раньше у тебя не было...
- Я устала, Гога, от твоего хамства, равнодушия. От того, что ты даже не замечаешь, сколько сил я вкладывала всю жизнь в этот дом, в тебя, в детей...
- Да что ты вообще несешь?! – он махнул рукой. – Мозги проветрить забыла?!
Лариса медленно покачала головой.
- Нет. Я думаю, что... – она замолчала, будто сама испугалась своей мысли. А потом ухмыльнулась.
Гога замер. Его лицо стало каменным.
- Что?
- Что наконец-то их нашла. – кивнула сама себе.
Георгий Каренович стоял, словно поражённый молнией. Его пальцы разжались, он отступил на шаг. Лариса заметила, как на висках мужа пробиваются капли пота.
- Заканчивай с этой дырявой философией! Кофе мне принеси, я сказал. – его голос звучал хрипло, почти шёпотом.
Лариса покачала головой.
«А ведь он даже не заметил, что я плакала», – подумала. А вслух повторила:
- Нет.
- Лариса!
- Нет, Гога. Ты знаешь, где кухня. Где кофе знаешь, и всё остальное ты тоже знаешь, где. Сделай себе кофе сам. А у меня есть дела важнее.
- Да что за дела у тебя могут быть важнее, ненормальная?! Совсем рехнулась на старости лет?!
- Я, Гог. Я – важнее. И так я уже слишком многое себе задолжала.
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"В смысле, Развод?", Аника Зарян ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 2 - продолжение