Все части про Дениса Давыдова читайте в этой подборке: https://dzen.ru/suite/7746a24e-6538-48a0-a88f-d8efe06b85ae
В ту осень небо над Русью словно оплакивало землю — мелкий дождь моросил с утра до ночи, размывая дороги и окутывая всё вокруг пеленой тумана. В этой серой дымке, будто призраки минувших времён, двигались отряды, неслись вести, вспыхивали и гасли огни сражений. Среди них — и наш герой, чья душа, подобно древнему пергаменту, хранила записи не только о битвах, но и о трепетных мгновениях любви.
I. Кольцо и алтарь
Когда поручик Тилинг переступил порог его палатки, в глазах офицера читалась не столько мольба, сколько тихая, почти смиренная надежда. Он говорил о казаках, отобравших часы и деньги, — но это, мол, война, закон её суров, но понятен. А вот кольцо… Кольцо, подаренное любимой женщиной, стало для него не просто украшением, а связующей нитью с миром, где ещё живы нежность и верность.
Денис Давыдов слушал, и сердце его отзывалось эхом. Он знал это чувство — когда любовь и война сплетаются в один клубок, когда каждое сражение становится не только испытанием силы, но и проверкой души. В памяти всплывали образы: неверная, которую он считал верной, мгновения страсти, переходящие в горечь разочарования. Но сейчас перед ним стоял человек, разделявший его веру в то, что даже в аду войны можно сохранить человеческое.
— Я помогу, — произнёс Давыдов, и в голосе его звучала твёрдость, рождённая не приказом, а внутренним порывом.
И он нашёл не только кольцо. Портрет, волосы, письма — всё, что было дорого Тилингу, вернулось к нему с запиской, написанной по‑французски, словно дань уважения к рыцарским традициям:
«Recevez, monsieur, les effets, qui vous sont si chers; puis‑sent‑ils, en vous rappellant l’objet aimé, vous prouver, que le courage et le malheur sont respectés en Russie, comme partout ailleurs. Denis Davidoff, Partisan».
(Примите, сударь, вещи, столь для вас дорогие; пусть они, напоминая вам о любимом предмете, докажут вам, что мужество и несчастье уважаются в России так же, как и повсюду.
Денис Давыдов, партизан.)
Тилинг, живший потом в Орле, рассказывал об этом случае с благодарностью и изумлением, словно о чуде, случившемся посреди хаоса. А Давыдов… Он продолжал свой путь, где любовь и война по‑прежнему шли рука об руку, но теперь в его душе зрела новая мысль: даже в самые тёмные времена можно оставаться человеком.
II. Андреяны: решение в темноте
Пятого числа отряд двинулся к Андреянам. Вести, полученные там, требовали немедленного решения: неприятель разделился надвое. Одна часть укрылась близ Крутого, другая — в Лосьмино, у Вязьмы. Время играло против них: каждый час промедления мог обернуться потерей преимущества.
Давыдов понимал: атака в темноте — риск. Но и ожидание до утра не сулило ничего хорошего. Ржание лошади, лай собаки, крик гуся — всё могло выдать их присутствие. Он вспомнил Аякса, требовавшего дневного света для битвы, но знал: иногда судьба не даёт выбора.
— С надеждой на Бога, — прошептал он, — в бой!
Мрак ночи, усиленный осенним дождём, превращал каждый шаг в испытание. Передовая стража неприятеля спала под шалашами — и не проснулась. Храповицкий и Чеченский ворвались в деревушку, казаки с криком «ура!» открыли огонь по окнам. Давыдов, взяв две сотни казаков из резерва, бросился через речку Уду, чтобы отрезать неприятелю путь к Вязьме.
Но проводник сбился с пути. Крутизна берега, скользкая от дождя, заставила их спускаться почти наугад. В темноте, не видя местности, Давыдов приказал стрелять из пистолетов и кричать «ура!», чтобы запутать противника. И удача улыбнулась им: неприятель бежал, бросив оружие и снаряжение.
Пленных было триста семьдесят шесть рядовых и два офицера. Число убитых, вероятно, превышало это число — ведь в ночной атаке приказы были строги: меньше брать в плен, больше бить.
III. Лосьмино: победа и цена
После короткого привала Давыдов двинулся к Лосьмину. Его план был чётким: соединиться с отрядом Бирюкова, получить сведения о неприятеле и ударить с тыла. Но фуражиры, заметившие их движение, успели предупредить французский отряд. Погоня за ними истомила лошадей — двадцать четыре часа в походе, два часа в бою, и вот уже кони едва держат строй.
Рассвет встретил их скользкой дорогой и непрекращающимся дождём. Противник, забыв о ковке лошадей, оказался в невыгодном положении: половина отряда была не подкована. Но когда Давыдов подошёл к Лосьмину, французы встретили его твёрдо.
Схватки переросли в ожесточённое сражение. Первая линия неприятеля была опрокинута на вторую, вторая — на третью. Бегство стало всеобщим. Лошади, не подкованы, падали, словно подкошенные картечью. Офицеры и солдаты бежали, бросая оружие. Эскадроны, попытавшиеся удержать строй, обратились в бегство при виде гусаров Давыдова.
Погоня длилась до полудня. Пленных — четыреста три рядовых и два офицера, все раненые. Полковник французского отряда, как говорили, пал на поле боя. С ним легло до полутораста солдат. Остальные рассеялись по лесам и полям, став добычей местных жителей.
Наши потери: четыре казака убито, пятнадцать казаков и два гусара ранено. Лошадей — до пятидесяти, убитых и раненых.
IV. Размышления у костра
Когда бой утих, Давыдов сидел у костра, глядя на танцующие языки пламени. В голове его крутились мысли: победа, дарованная не только оружием, но и волей, и те мгновения, когда сердце замирало не от страха, а от нежности.
Он вспомнил Тилинга, его кольцо, его любовь. Вспомнил свои собственные утраты и обретения. Война — это не только кровь и сталь. Это ещё и люди, чьи судьбы переплетаются в этом хаосе, и чувства, что живут даже тогда, когда вокруг рвутся ядра и свистят пули.
«Может быть, — думал он, — именно в этих мгновениях и кроется смысл? В том, чтобы не потерять себя, даже когда мир вокруг рушится. В том, чтобы помнить: за каждым солдатом — сердце, за каждым сражением — история, за каждым кольцом — любовь».
Ветер шумел в ветвях, дождь стучал по земле, а где‑то вдали, за горизонтом, уже зрела новая битва. Но сейчас, в этот миг, Денис Давыдов чувствовал лишь тишину — тишину, в которой звучали голоса его прошлого и будущего.
Ветер войны и шёпот судьбы: глава вторая
I. Упущенная слава
Денис Давыдов стоял у походного стола, перебирая в мыслях события минувших дней. В груди теплилась горькая досада: курьер, везший донесение о двойной победе, пал от рук мародёров. Весть о подвиге, который он — без хвастовства — считал лучшим в своей боевой практике, так и не достигла фельдмаршала.
«Такова участь отдельных начальников», — размышлял он, проводя ладонью по измятому листу бумаги, где ещё вчера чертил схемы атаки. — «Линейный солдат получит похвалу за каждый шаг, а тот, кто ведёт сотню в ночной бой, может остаться безымянным».
Но время не ждало. Новые замыслы, тревоги, битвы затёрли прошлое, словно песок заметает следы на сыром поле. Он не спрашивал о судьбе донесения — полагал, что такое дело не укроется само по себе. А в главной квартире молчали — оттого, что он не спрашивал. Взаимное неведение длилось до перемирия 1813 года, когда всё наконец прояснилось.
Давыдов знал: его победу, вероятно, скрыли даже от Наполеона — из страха гнева за самовольное употребление войск. Но в сердце не было обиды. Была лишь тихая горечь: история, как и война, избирательна в своих свидетелях.
II. Разъезды у столбовой дороги
Тем временем его разъезды маячили у столбовой дороги между Вязьмой и Фёдоровским. Три курьера удалось перехватить — каждый нёс вести, от которых зависели судьбы тысяч. На восьмое число партия подошла к последнему селению и соединилась с сотней, посланной в погоню из окрестностей Крутого.
В те дни осень уже властно вступала в свои права. Деревья стояли голые, словно воины, снявшие доспехи после боя. Дождь, то затихая, то вновь набирая силу, превращал дороги в вязкое месиво. Но в глазах казаков горел огонь — не от костра, а от сознания, что каждый их шаг приближает победу.
Давыдов смотрел на своих людей и думал: «Вот они — незримые герои. Не те, чьи имена впишут в реляции, а те, кто держит нить войны в своих загрубевших руках».
III. Наполеон движется
В то самое время французская армия пробудилась от долгого усыпления в Москве. Наполеон двинулся на Фоминское, замыслив обойти левый фланг русской армии у Тарутина, упредить её в Боровске и Малоярославце, а затем, достигнув Калуги, восстановить связь со Смоленском через Мещовск и Ельню.
Давыдов понимал: его отряд вскоре окажется в самом пекле. Карта, разложенная на походном столе, говорила яснее слов — линии движений сходились, как клинки в смертельной схватке.
Генерал Дорохов, заняв Котово близ дороги на Боровск, готовился атаковать вице‑короля Итальянского. Он просил подкрепления, не зная, что за этим корпусом шла вся французская армия.
Князь Кутузов, получив известие через Дорохова, отправил к Фоминскому корпус Дохтурова с начальником главного штаба 1‑й армии Ермоловым. Перед выступлением Ермолов приказал Фигнеру и Сеславину разведать обстановку.
IV. Сеславин: взгляд сквозь лес
Фигнеру не удалось перейти Лужу — её тщательно охраняли французские пикеты. Но Сеславин, неутомимый и бесстрашный, сумел пробраться к Боровской дороге. Оставив партию позади, он пешком пробрался сквозь лес, где ещё держались последние листья.
Достигнув дороги, он увидел то, что изменило ход событий: глубокие колонны неприятеля, одна за другой, двигались к Боровску. Среди них — Наполеон, окружённый маршалами и гвардией.
Сеславин не растерялся. Выхватив из колонны старой гвардии унтер‑офицера, он связал его, перекинул через седло и помчался к корпусу Дохтурова.
V. Ермолов: решение в ночи
Дохтуров с Ермоловым, не подозревая о выходе Наполеона из Москвы, шли к Аристову и Фоминскому. Осенний дождь превратил дороги в трясину, а тяжёлая артиллерия замедляла движение.
Ермолов предложил оставить артиллерию в пятнадцати верстах от Аристова — так она могла быстро подойти к нужному пункту, а лошади успели бы отдохнуть. Дохтуров согласился. К вечеру корпус прибыл в Аристово.
Уже наступила полночь. Через несколько часов отряд должен был выступить к Фоминскому. И тут раздался конский топот — это был Сеславин.
— Где Алексей Петрович? — крикнул он, врываясь в бивак.
Ермолов, выслушав рассказ Сеславина и пленного, мгновенно оценил обстановку. Приказав отряду подниматься, он отправился к Дохтурову.
Генерал, узнав о приближении всей французской армии, растерялся. Он боялся идти вперёд — чтобы не столкнуться с превосходящими силами, и боялся отступать — чтобы не навлечь гнев Кутузова.
Но Ермолов, как ангел‑хранитель русских войск, принял решение:
— К Малоярославцу! — приказал он. — Именем главнокомандующего, в качестве начальника главного штаба, я беру ответственность на себя.
Он послал к Кутузову дежурного штаб‑офицера Болховского с объяснением причин изменения направления. Сам же, взяв 1‑й кавалерийский корпус барона Меллера‑Закомельского и конную роту полковника Никитина, двинулся к Котову, где стоял отряд Дорохова.
VI. На пороге битвы
Услышав перестрелку — Дорохов завязал бой с неприятельскими пикетами, — Ермолов послал приказ прекратить огонь. Но Дорохов ответил:
— Если бы Алексей Петрович находился сам здесь, он бы поступил точно так же, как и я.
Опрокинув пикеты, Дорохов наткнулся на сильные резервы. Ермолов, опасаясь разгрома, выдвинул конную роту Никитина.
Пройдя через лес, они вышли на обширную поляну между Боровском и Малоярославцем. И там увидели то, что подтверждало слова Сеславина: огромный лагерь итальянской армии.
Пленные сообщили: Наполеон должен был обедать в тот день в Боровске.
Давыдов, узнавший об этом позже, мысленно произнёс: «Вот оно — мгновение, когда судьба войны висит на волоске. И кто знает, чья рука удержит этот волосок?»
Ветер шумел в голых ветвях, дождь стучал по земле, а где‑то вдали, за горизонтом, уже зрела новая битва. Но сейчас, в этот миг, Денис Давыдов чувствовал лишь тишину — тишину, в которой звучали голоса грядущих событий.
Все части про Дениса Давыдова читайте в этой подборке: https://dzen.ru/suite/7746a24e-6538-48a0-a88f-d8efe06b85ae