Температура упала до нормальных значений, оставив после себя лишь слабость и бледность, которая странно смотрелась на смуглой коже Рады. Девушка сидела на кровати, расчёсывая тяжёлый водопад чёрных волос.
Увидев врача, она отложила гребень и улыбнулась — слабо, но искренне. В этой улыбке не было заискивания, обычного для пациентов перед людьми в белых халатах, было только спокойное достоинство.
— Живая, — констатировала Елена, проверяя пульс. — Ну, считай, второй раз родилась, Рада.
— Вашими молитвами, Елена Викторовна, — голос у девушки был низкий, с лёгкой хрипотцой. — Другой бы вырезал и забыл, а вы… вы душу мою спасли, не только тело.
— Я просто делала свою работу.
— Работу делают руками, — возразила цыганка, глядя на врача в упор. — А вы сердцем лечили. Я же видела, как вы ночью сидели, как грели меня. Это не забывается. У нас говорят: кто холод отвёл, тот родным стал.
Елена смутилась. Она не привыкла к благодарностям, особенно к таким — прямым, без светской шелухи. Она присела на край табурета, заполняя историю болезни.
— Теперь восстанавливаться надо долго, беречься, — сказала она. — Никаких тяжестей, ноги в тепле держать. И…
Она на секунду замялась.
— С беременностью пока подождать. Полгода минимум. Пусть всё заживёт.
При упоминании о детях лицо Рады озарилось каким‑то внутренним светом.
— Будут, — уверенно кивнула она. — Я знаю. Мальчик будет первый. Я его в честь доктора назову, если позволите. Или и мужем вашим назовём… как его величают?
— Вадим, — механически ответила Елена и тут же пожалела.
Имя мужа прозвучало в тихой палате чужеродным звуком, словно скрежет металла по стеклу.
— Красивое имя, — задумчиво протянула Рада.
Она вдруг подалась вперёд и накрыла ладонь Елены своей рукой.
— А у вас самой детки есть, доктор?
Вопрос был простым, естественным, но ударил в самое больное. Елена хотела привычно отшутиться, сказать, что сапожник без сапог, но под внимательным, прожигающим взглядом чёрных глаз ложь застряла в горле.
— Нет, — тихо сказала она. — Нет у меня детей, Рада. И не будет уже, наверное.
— Почему не будет? Вы же молодая, крепкая.
— Не получается. Двенадцать лет не получается. Врачи говорят: неясный генез. Это когда вроде все здоровы, а жизни нет.
В палате повисла тишина.
Слышно было только, как в коридоре гремит вёдрами санитарка да капает вода из неплотно закрытого крана в умывальнике.
Рада не отнимала руки. Её ладонь стала горячей, почти обжигающей. Она не смотрела на карту, не смотрела на лицо Елены. Взгляд был устремлён куда‑то сквозь, в пустоту, словно она читала невидимые письмена.
— Не в здоровье дело, — глухо произнесла цыганка. Голос её изменился, стал жёстким, властным. — Закрыта ты, Елена Викторовна, стеной ледяной обнесена. Вижу черноту рядом с тобой, не твоя она, пришлая.
Елена попыталась отдёрнуть руку. В ней проснулся врач-материалист, не терпящий мракобесия. Но Рада держала крепко.
— Не дёргайся. Слушай, что скажу. Муж твой… он как склеп. Холод от него идёт могильный. Не любит он тебя, давно не любит. А рядом с ним злоба чужая, застарелая, в узел завязанная. Она тебе дышать не даёт, она чрево твоё запирает.
— Рада, прекрати, — строго сказала Елена, чувствуя, как по спине ползёт неприятный холодок. — У тебя ещё интоксикация не прошла, бред начинается.
— Нет бреда, — глаза цыганки сверкнули. — Ты мне жизнь спасла, я тебе правду должна отдать, какой бы горькой она ни была. Ищи подклад, доктор.
— Какой ещё подклад? Двадцатый век на дворе.
— Век меняется, а люди те же, — Рада говорила всё твёрже. — Зависть, злоба, похоть — никуда не делись. Ищи в одежде его. В той, в чём он королём себя чувствует, в чём удачу ловить ходит. Пиджак у него есть, дорогой, важный.
Елена вспомнила любимый пиджак Вадима — тёмно‑синий, итальянский, купленный за безумные деньги с первой большой прибыли. Он называл его фартовым.
— Слева ищи, у сердца, — шептала Рада, сжимая пальцы до боли. — В подкладке зашито. Чёрная нить с землёй могильной спутана. Найдёшь — не трогай голыми руками. Сожги. Как сожжёшь — так и увидишь всё.
В этот момент дверь распахнулась, вошла Зинаида Ильинична с подносом шприцов. Наваждение рассыпалось. Рада отпустила руку врача и обессиленно откинулась на подушку, снова став просто уставшей пациенткой.
— Ну что, девочки, заговор готовим? — весело пробасила акушерка.
Елена Викторовна поднялась, чувствуя странную дрожь в коленях.
— Процедуры по расписанию, — бросила она сухо и быстро вышла из палаты.
Весь день слова цыганки преследовали её. Елена пыталась сосредоточиться на историях болезни, на отчётах, но мысли возвращались к фартовому пиджаку. Чушь, дикость, средневековье, твердила она себе, выписывая рецепты. Но червячок сомнения уже прогрыз броню рациональности.
Смена закончилась в восемь вечера. Город встретил Елену промозглым ветром и огнями ларьков, выстроившихся вдоль проспекта. Девяносто восьмой год диктовал свои правила: на улицах перемешались дорогие иномарки новых русских и ржавые «жигули» работяг, которым месяцами не платили. Возле метро стояли бабушки с вязанными носками и семечками, а чуть поодаль, у входа в казино, курили крепкие парни в кожаных куртках.
Елена шла домой пешком, экономя на маршрутке. Их квартира находилась в новом элитном доме — гордости Вадима. «Евроремонт» тогда произносили с придыханием. Вадим вложил в него всё: дубовый паркет, кожаную мебель, многоуровневые потолки с точечными светильниками. Квартира была похожа на разворот в глянцевом журнале — и такой же неживой.
Дома пахло дорогим одеколоном и сигаретным дымом. Вадим был в спальне, собирал чемодан. Он стоял перед зеркалом, придирчиво осматривая своё отражение: высокий, статный, уже начавший полнеть той солидной полнотой, что отличает преуспевающих мужчин. На звук открывшейся двери он даже не обернулся.
— Пришла? — бросил вместо приветствия. — Погладь мне рубашки, те белые. Я завтра в командировку улетаю, в Питер. Переговоры с партнёрами.
— Здравствуй, Вадим, — Елена устало опустилась на пуфик в прихожей, стягивая мокрые сапоги. — Надолго?
— Дня на три, может, на четыре. Как карта ляжет.
Он повернулся, и Елена увидела в его руках тот самый тёмно‑синий пиджак. Вадим смахнул с лацкана несуществующую пылинку, погладил ткань с почти нежной заботой.
— Фартовая вещь, — самодовольно усмехнулся он. — В нём я ещё ни одной сделки не провалил.
Елена почувствовала, как внутри всё сжалось. Слова Рады зазвучали в ушах с новой силой: в том, в чём он королём себя чувствует.
— Ты ужинать будешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Нет, я в ресторане поел. Иди гладь, Лен, мне рано вставать. И да… — он брезгливо поморщился, глядя на её старое пальто, висящее на вешалке. — Купила бы себе что‑нибудь приличное, стыдно людям показать. Жена коммерческого директора, а ходишь как училка нищая.
— Зарплату задерживают третий месяц, Вадим, а деньги, что ты даёшь, уходят на продукты и квартплату.
— Ой, только не надо этого нытья про бюджетников, — он отмахнулся. — Я в душ. Чтобы через двадцать минут всё было готово.
Он бросил пиджак на кресло и скрылся в ванной. Вскоре оттуда донёсся шум воды.
Елена осталась одна в комнате. Тишина давила на уши. Пиджак лежал на кожаном кресле тёмной бесформенной грудой, словно притаившийся зверь. Сердце забилось где‑то у горла.
«Сумасшествие, — подумала она. — Я врач, образованный человек. Я собираюсь искать колдовской подклад в одежде мужа».
Но ноги сами понесли её к креслу. Руки, привыкшие держать скальпель и нащупывать малейшее уплотнение тканей, дрожали мелкой, противной дрожью. Она взяла пиджак. Ткань была качественной, дорогой, прохладной на ощупь. От вещи пахло табаком и чужим сладковатым парфюмом — не её.
Но сейчас даже это открытие не кольнуло так, как ожидание чего‑то худшего.
«Слева, у сердца», — вспомнила она голос цыганки.
Елена вывернула пиджак наизнанку. Шёлковая подкладка с фирменными логотипами казалась идеальной. Она начала медленно прощупывать шов сантиметр за сантиметром. Пальцы скользили по гладкой ткани. Ничего. Ничего. Пусто.
Она выдохнула с облегчением. Ну конечно, Рада просто нафантазировала. Цыганская мистика, впечатлительность.
И вдруг подушечки пальцев наткнулись на крошечное уплотнение в самом углу внутреннего кармана, там, где подкладка соединялась с бортом.