Сентябрь 1998 года выдался беспощадным.
Он выстуживал души, выметал из карманов последние надежды и поливал город ледяным дождём, словно пытаясь смыть с асфальта следы недавнего финансового краха. В коридорах городской гинекологии, несмотря на плотно закрытые окна, гуляли сквозняки. Батареи стояли ледяными, отопительный сезон обещали начать не раньше середины октября, если город найдёт мазут.
Елена Викторовна Астахова стояла у окна ординаторской, глядя, как мутные потоки воды расчерчивают стекло. В отражении она видела не тридцатичетырёхлетнюю женщину, а бледную тень с тёмными кругами под глазами. Старенький, стиранный-перестиранный халат сидел на ней мешковато, скрывая хрупкую фигуру.
Заштопанные на пятке колготки напоминали о том, что даже врачи высшей категории теперь считали каждую копейку.
В отделении пахло хлоркой, дешёвым табаком, который тянуло из туалета, и тушёной капустой — вечным запахом казённых учреждений. Этот дух въедался в волосы, в кожу, в мысли.
Внизу, разрезая пелену дождя, к приёмному покою подлетела карета скорой помощи. Мигалка швырнула на мокрый асфальт тревожные синие отблески. Елена Викторовна поправила выбившуюся из причёски прядь светло-русых волос. Внутренний маятник качнулся: везут.
Через пять минут в смотровую вкатили каталку. Санитары, матерясь сквозь зубы на сломанный лифт, переложили пациентку на кушетку.
— Острый живот, давление девяносто на шестьдесят, температура под сорок, — отчеканил фельдшер, вытирая мокрый лоб рукавом. — Принимайте, доктора, подарок ночи.
На кушетке металась молодая девушка. Даже сквозь гримасу боли проступала её яркая, почти вызывающая красота. Смоляные косы разметались по белой клеёнке, смуглая кожа горела лихорадочным румянцем. В ушах звенели золотые серьги-полумесяцы — странное богатство на фоне застиранной сорочки.
— Имя? — Елена быстро натянула перчатки; её голос прозвучал привычно твёрдо, отсекая лишние эмоции.
— Рада, — выдохнула пациентка, хватая врача за руку.
Пальцы у неё были горячие, сухие, унизанные тонкими серебряными кольцами.
— Больно, доктор… Ой, как больно.
— Терпи, милая, сейчас посмотрим.
Елена начала пальпацию. Живот был доскообразный, мышцы напряжены до предела. Каждое прикосновение вызывало у девушки стон. Анамнез складывался в тревожную картину: запущенное воспаление, вероятно, образование, готовое разорваться в любую секунду.
У дверей возникла фигура дежурного хирурга. Андрей Игоревич Вершинин, высокий, с ранней проседью в густых волосах, выглядел так, словно не спал трое суток. Впрочем, в эти дни все врачи выглядели одинаково.
— Что у нас, Лена? — спросил он, не подходя ближе.
— Острый сальпингоофорит, подозрение на пиосальпинкс справа. Угроза перитонита.
— Резать надо, — равнодушно бросила из коридора проходившая мимо медсестра. — Чего возиться? Антибиотиков нормальных кот наплакал, а тут цыганка. Потом проблем не оберёшься, если на столе останется. Удалить всё к чёртовой матери — и ей спокойнее, и нам.
Слова упали в тишину смотровой тяжёлыми камнями.
Рада, услышав приговор, вдруг замерла. Её огромные чёрные глаза, только что затуманенные болью, распахнулись с пугающей ясностью.
— Не режь! — она вцепилась в рукав Елены с такой силой, что ткань затрещала. — Доктор, золотая моя, не делай пустой! Муж выгонит, род проклянёт! Лучше убей, но нутро не трогай. Мне двадцать два всего, я детей хочу!
Елена на миг застыла. Двадцать два года. В этом возрасте жизнь только начинается, а её сейчас предлагают перечеркнуть скальпелем. Потому что так проще. Потому что в больнице есть только дешёвый пенициллин, который эту заразу может и не взять. Потому что время такое: на человеческую судьбу всем плевать, выжить бы самим.
Она посмотрела на Вершинина. Тот молчал, но в его серых глазах читалось понимание. Он тоже знал, что такое протокол бедности: удалишь орган — спасёшь жизнь наверняка; попытаешься сохранить — рискуешь получить сепсис и трибунал.
— Лена, — тихо сказал Андрей Игоревич, — риск огромный. Если рванёт…
— Я знаю, — перебила она.
Внутри Елены Викторовны поднялась горячая волна протеста. Она вспомнила свою пустую квартиру, где в детской, которую они с мужем так и не оборудовали, стояла сушилка для белья.
Двенадцать лет брака. Двенадцать лет надежды, сменившейся глухим отчаянием. Она, врач, помогающая другим становиться матерями, сама была лишена этого дара. И сейчас, глядя на девочку-цыганку, она почувствовала не жалость, а яростное желание защитить чужую возможность счастья.
— Будем лечить консервативно, — твёрдо сказала Астахова. — Пункция, дренирование, массивная терапия.
— Ты с ума сошла, — прошептала медсестра, заглядывая в кабинет. — Где лекарства возьмёшь? В сейфе мышь повесилась.
— Из своего запаса достану. То, что для себя берегла, — отрезала Елена. — Готовьте палату интенсивной терапии. Быстро.
Когда суета немного улеглась и Раду уже под капельницей перевезли в палату, Елена вернулась в ординаторскую. Часы показывали половину первого ночи. Она опустилась на жёсткий стул и потянулась к телефону. Диск аппарата вращался с сухим треском, гудки тянулись бесконечно.
Наконец трубку сняли. На заднем плане гремела музыка — модная попса — и пробивался пьяный смех.
— Алло, — голос мужа, Вадима, был недовольным. — Лена, ты где? Мы же договаривались, что ты к восьми будешь. Тут люди нужные собрались, я тебя ждал.
— Вадик, у меня экстренное. Тяжёлая девочка, я не смогу уйти, — Елена старалась говорить мягко, сглаживая углы, как делала все эти годы. — Прости, пожалуйста.
— Опять твои больные, — в трубке звякнули бокалы. — Вечно ты, Лена, не как у людей. У всех жёны при мужьях, помогают, выглядят соответственно. А ты… Ладно, сиди в своей богадельне. Я сегодня поздно буду, не жди.
— Вадим, как прошла встреча с поставщиками?
— Нормально всё. Не грузись тем, в чём не разбираешься. Всё, мне некогда.
Короткие гудки ударили по ушам хлеще пощёчины. Елена медленно положила трубку на рычаг. В этом «мне некогда» было больше правды, чем во всех их разговорах за последний год. Он там, где жизнь бьёт ключом, где решаются вопросы, где пахнет дорогим коньяком и французскими духами.
А она здесь, где пахнет бедой и хлоркой.
Дверь скрипнула. Вошёл Андрей Игоревич, держа в руках две дымящиеся кружки.
— Чай. Грузинский, настоящий, — усмехнулся он. — Ещё из старых запасов откопал.
Он поставил кружку перед ней.
— Звонила?
— Звонила, — Елена обхватила горячий фаянс ладонями, пытаясь согреться.
— Не приедет?
— Нет. У него деловой ужин.
Вершинин кивнул, не задавая лишних вопросов. Он умел молчать так, что это молчание лечило лучше слов.
— Я пойду к ней, — Елена поднялась, даже не пригубив чая. — Надо температуру контролировать. Первые сутки самые страшные.
— Иди. Если что — я в хирургии, зови сразу. И, Лена… ты молодец. Рисковая, но молодец.
В палате было темно; только свет уличного фонаря выхватывал из полумрака профиль Рады. Девушка спала беспокойно, металась, что‑то шептала на своём гортанном языке. Елена поправила ей одеяло, проверила, как капает лекарство. Драгоценный дефицитный антибиотик, который она хранила на чёрный день — для себя или родных.
Она присела на край кровати. В больнице было так холодно, что изо рта шёл пар. Елена сняла шерстяную кофту, которую надевала под халат, и укрыла ноги пациентки.
— Не бойся, — прошептала она в темноту, хотя Рада не могла её слышать. — Мы прорвёмся. Ты будешь жить. И дети у тебя будут. Обязательно будут.
За окном дождь превратился в мокрый снег — первые вестники грядущей долгой суровой зимы. Елена сидела, не чувствуя холода, и держала цыганку за руку, словно передавая ей свою жизненную силу. Две женщины в ледяной ночи девяносто восьмого года, разделённые воспитанием и судьбой, но сейчас связанные одной тонкой нитью надежды.
Елена ещё не знала, что эта ночь станет началом конца её привычной жизни, что этот поступок милосердия запустит цепь событий, которые развяжут одни узлы и затянут другие — тугие, болезненные, но единственно верные узелки судьбы. Она просто выполняла свой долг, вслушиваясь в неровное дыхание спящей и в глухую тишину собственного одиночества.
Утро пришло в больничные палаты серым, выцветшим светом, пробившимся сквозь плотные облака. Дождь прекратился, но оставил после себя тяжёлую липкую сырость, от которой ныл каждый сустав и набухали деревянные оконные рамы.
Елена Викторовна зашла в палату с первым обходом. Кризис миновал. Организм молодой цыганки, поддержанный мощной дозой дефицитных лекарств и, наверное, самой жаждой жизни, справился.