Что-то маленькое, твёрдое и бугристое, чего не должно быть в фабричном изделии.
Елена замерла. Шум воды в ванной казался оглушительным водопадом. Она метнулась к туалетному столику, схватила маникюрные ножницы. Руки не слушались. Подцепив тонкий шёлк, она аккуратно надрезала шов. В прорези показалось что‑то тёмное. Помня предупреждение не касаться руками, Елена поддела находку кончиками ножниц и вытянула наружу.
На полированную поверхность столика упал небольшой туго скрученный комок. Чёрная шерстяная нить — грязная, засаленная, перепутанная множеством мелких тугих узлов. Внутри клубка угадывалось что‑то сыпучее: земля или пепел. От этого жалкого комочка веяло такой липкой, необъяснимой угрозой, что Елену затошнило. Воздух в комнате словно сгустился, стал тяжёлым, затхлым.
Это была не просто нитка. Это была сконцентрированная, материализованная ненависть, которую кто‑то заботливо вшил в вещь её мужа, чтобы эта ненависть каждый день касалась его сердца.
— Господи… — прошептала Елена, отступая на шаг.
Она смотрела на этот комок и понимала: Рада была права. Каждое её слово оказалось правдой. И про ледяную стену, и про то, что мужа она потеряла уже давно. Может быть, ещё тогда, когда он впервые надел этот пиджак.
Вода в ванной стихла. Щёлкнул замок.
— Лена! — крикнул Вадим. — Ты рубашку нашла?
Елена вздрогнула, словно от удара хлыстом. Она схватила со стола салфетку, сгребла в неё страшную находку и сунула в карман халата. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в рёбрах.
— Сейчас, Вадим! — крикнула она.
Собственный голос прозвучал чужим, хриплым. Елена посмотрела на распоротую подкладку: маленькая дырочка зияла, как рана. Как пробоина в корабле их семейной жизни, который, как оказалось, давно уже шёл ко дну, а она только теперь это заметила.
Она знала одно: этой ночью спать не будет. Ей предстояло сделать то, о чём велела цыганка, — сжечь это зло. И будь что будет.
Дверь за Вадимом захлопнулась в шесть утра. Звук замка прозвучал как выстрел в утренней тишине, отсекая Елену от прошлой жизни. Он уехал, благоухая парфюмом, в своём «счастливом» пиджаке, даже не заметив, что подкладка распорота, а внутри — пустота. Его мысли уже были в Пулково, или где он там на самом деле собирался быть, а жена оставалась лишь удобной функцией, которая погладила рубашки и собрала чемодан.
Елена стояла в прихожей, прижимаясь лбом к холодному зеркалу шкафа‑купе. В кармане халата жёг бедро бумажный свёрток.
Медлить было нельзя. Рада сказала: найдёшь — сразу жги.
Она прошла на кухню — стерильное царство пластика и ламинированного ДСП, которым Вадим так гордился. Достала из шкафа старую эмалированную миску — единственную вещь, переехавшую с ней из родительского дома и чудом уцелевшую среди новомодной посуды. Положила свёрток на дно. Чиркнула спичкой. Огонёк дрогнул в пальцах, словно не хотел загораться.
Елена поднесла пламя к бумаге. Сначала занялась салфетка, чернея и сворачиваясь в пепел. Потом огонь добрался до клубка. Елена ожидала, что шерсть будет тлеть медленно, воняя палёной овцой. Но нить вспыхнула мгновенно, будто пропитанная бензином. Пламя взвилось неестественно высоким, зеленоватым языком, лизнуло края миски. По кухне поплыл тяжёлый, душный запах — не гари, а чего‑то сладковато‑гнилостного, напоминающего увядшие кладбищенские цветы.
Елена отшатнулась, закрывая нос рукавом. Ей почудилось, что в треске огня слышен тонкий, злобный писк. Клубок корчился, разворачиваясь, словно живой червь, пока не рассыпался в серый прах. Как только погас последний оголёк, Елену ударило.
Невидимая ледяная волна прошла сквозь стены, сквозь одежду, пронзив тело насквозь. Ноги подкосились; она едва успела ухватиться за край столешницы, чтобы не рухнуть на кафельный пол. Зубы выбили дробь. Это был не грипп, не простуда. Это был холод, поднимающийся изнутри, от самого костного мозга.
Её трясло так, что эмалированная миска с пеплом звякнула и опрокинулась в раковину. Елена смыла пепел водой, глядя, как чёрная жижа уходит в сток, и сползла по стене. Мир вокруг потерял чёткость, поплыл мутными пятнами.
Началась чистка.
Первые сутки выпали из памяти чёрным провалом. Елена лежала на широкой супружеской кровати, укрытая двумя пуховыми одеялами, но никак не могла согреться. Ей казалось, что она лежит в сугробе, а вокруг воет вьюга. Телефон звонил где‑то далеко, в другой вселенной. Она не брала трубку. Сил не было даже на то, чтобы протянуть руку.
На второй день в дверь позвонили.
Звонок был настойчивым, длинным.
Елена, шатаясь, держась за стены, побрела к двери. В глазок увидела знакомый пуховый платок.
— Зинаида Ильинична… — прохрипела она, открывая замок дрожащими пальцами.
Старшая акушерка, монументальная женщина с лицом, на котором отпечатались все житейские бури, ворвалась в квартиру как танк.
— Лена, ты чего на работу не вышла? Телефон молчит. Андрей Игоревич там уже места себе не находит, думал, случилось чего…
Увидев бледное, покрытое испариной лицо врача, Зинаида ахнула, бросила сумки на пол и подхватила Елену под локоть.
— Матушка, да ты горишь. Ну‑ка в постель, живо!
Зинаида Ильинична взяла командование на себя. Она не задавала лишних вопросов, не лезла с расспросами про мужа — просто действовала. Заварила чай с малиной, нашла в аптечке жаропонижающее.
— Пей, — приказала она, поднося чашку к потрескавшимся губам Елены. — Это непростая хворь, я вижу. Глаза у тебя странные, мутные, как вода в болоте. Выходит из тебя что‑то дурное.
Елена пила; горячая жидкость немного разгоняла лёд внутри. Но стоило действию таблеток закончиться, её снова швыряло то в жар, то в холод.
В бреду границы реальности стирались. Ей казалось, что она снова молодая, ей двадцать два, и на дворе не голодный девяносто восьмой, а полный надежд девяносто первый.
Они с Вадимом идут по набережной. Ветер треплет её волосы, дешёвое ситцевое платье липнет к ногам. Вадим худой, вихрастый, в джинсах‑варёнках, которые он сам «варил» в кастрюле в общежитии. Он смеётся, глаза сияют, в них нет того свинцового блеска, что появится позже.
— Ленка, мы королями будем! — кричит он, перекрикивая шум реки. — Вот увидишь, я дело своё открою. Кооператив. Куплю тебе шубу, как у королевы, машину — «Волгу»…
Он протягивает ей букет сирени, лохматый, пахнущий дождём и счастьем. Она зарывается лицом в цветы, вдыхая аромат.
— Мне не нужна шуба, Вадик, — смеётся она. — Мне ты нужен. И сын. Или дочка.
Вадим вдруг останавливается. Лицо темнеет, черты заостряются, превращаясь в ту сыто-равнодушную маску, которую он носит сейчас. Сирень в её руках вянет, чернеет, осыпается пеплом.
— Зачем нам дети сейчас? — его голос звучит сухо, как шелест купюр. — Нищету плодить?
Сначала встать на ноги надо. Сначала пожить для себя. Подожди, Лена, не время.
Елена металась на подушках, пытаясь стряхнуть липкую паутину сна. «Не время, не время» — стучало в висках. Двенадцать лет было «не время».
Вечером третьего дня, когда сумерки сгустились в углах комнаты, она услышала тихий мужской голос. Кто‑то сидел рядом с кроватью. Кто‑то большой, надёжный.
— Вадик… — прошептала она с надеждой, вглядываясь в силуэт. — Ты вернулся?
— Это не Вадим, Лена. Это Андрей.
Прохладная ладонь легла на её пылающий лоб. Елена с трудом разлепила веки. Андрей Игоревич Вершинин сидел на стуле, неловко сгорбившись. В руках у него был пакет с лекарствами — дорогим импортным антибиотиком, которого невозможно было достать в обычных аптеках.
— Зинаида сказала, совсем тебе плохо, — тихо произнёс он. — Я вот привёз препарад. Должен помочь.
— Андрей, зачем… Это же дорого…
— Молчи. Тебе силы нужны.
Он помог ей приподняться, подал стакан воды и таблетку. Движения были скупыми, профессионально точными, но в то же время бережными. В этом не было никакой романтики, только суровая врачебная забота. Но Елене вдруг захотелось заплакать — впервые за три дня болезни.
Вадим, её законный муж, сейчас был где‑то далеко. Решал свои важные вопросы. Возможно, развлекался. А здесь, в полумраке спальни, пропахшей болезнью, сидел по сути чужой мужчина, хирург, с которым они на планёрках обменивались парой сухих фраз, и тратил на неё свои последние деньги.
— Почему он не здесь? — спросил Андрей, кивнув на пустую половину кровати.
В его голосе не было осуждения — только констатация.
— У него бизнес, — горько усмехнулась Елена, и эта усмешка отозвалась болью в груди. — Командировка. Он не знает.
— Понятно, — только и сказал он.
Андрей посидел ещё с полчаса, глядя, как дыхание Елены становится ровнее. Потом встал, поправил одеяло.
— Спи, Елена. Кризис прошёл. Завтра легче будет. Я Зинаиде скажу, она утром забежит. Дверь закрою.
Когда он ушёл, Елена провалилась в сон — на этот раз глубокий, без сновидений и кошмаров. Чёрная нить сгорела, вытянув из неё все силы, но взамен забрав и ту пелену, что застилала глаза все эти годы.