Когда Витю впервые принесли в детдом, санитарка даже не понизила голос:
— Опять этот. Под лестницей нашли.
— Мордашка, конечно… — вздохнула вторая. — Сразу видно, не наш.
Ему было всего ничего, он лежал в железной кроватке, но уже понимал по взглядам: его рассматривают, как бракованный товар. Рыжие вихры торчали во все стороны, будто кто-то взъерошил специально. На щеке красовалось родимое пятно — заметное, неправильное. Первый ценник, который к нему приклеили без спроса.
А потом вошла женщина в выцветшем халате, взяла его на руки и сказала почти деловито:
— Слушай, чудо. Не плачь без дела. Тут от плача только голос садится.
Она улыбалась, но не сюсюкала. И это была первая улыбка, которая не про жалость и не про "бедненький". Просто — человек человеку.
Звали её Людмила Петровна. При кухне: то котлеты раскладывает, то крупу считает, то ругается на кладовщика, который приносит "гречку, будто её мыши уже попробовали".
Витя рос быстро. И быстро понял, что к нему намертво приклеилось слово "подкидыш". Его лепили все, кто хотел чувствовать себя нормальным.
— Подкидыш, стой ровно, — бросала воспитательница, когда фотографировали на стенд.
— Подкидыш, не лезь, — шипел мальчишка постарше, отбирая мяч.
— Подкидыш, тебе ничего не положено, — отрезала девочка с косой, потому что ей хотелось быть важной.
Витя не знал, что такое "положено", но тон понимал отлично.
Однажды приехала семейная пара. Смотрели детей, как на рынке картошку. Витю поставили впереди — высокий, улыбаться умеет. Женщина наклонилась, разглядывая пятно.
— А это что?
— Родимое, — бодро ответила воспитательница. — Не заразное.
— Ну да, — женщина отстранилась. — А вдруг это… ну вы понимаете.
Мужчина закашлялся и уткнулся в шнурок.
Витю не взяли.
В другой раз забрала одинокая женщина. Витя почти привык к слову "мама", пробовал его во рту, как конфету. Она купила ему кроссовки, нарядную куртку, поставила на стол сосиски:
— Ешь аккуратно. У нас так не принято, чтобы крошки везде.
Витя ел, как сапёр перед миной. Потом она заметила, что он оставляет хлебные корки, и взорвалась:
— Ты что, избаловался уже?
— Я не люблю корку.
— В детдоме не любил, а тут полюбишь.
Через две недели она вернула его обратно.
— Он… не мой, — сказала заведующей, поправляя сумку. — Он постоянно ждёт удара. Мне тяжело.
Витя стоял рядом, смотрел в пол. Он уже знал: когда взрослые говорят "мне тяжело", почему-то тяжело становится ему.
Потом перестали приезжать. Или приезжали, но проходили мимо.
— Рыжий.
— С пятном.
— С характером, — ставили точку, хотя характер у него был простой: не унижаться и не лезть туда, где не рады.
В тринадцать Витя впервые вытащил из столовой две лишние булки. Не от голода. Просто хотел проверить: его вообще кто-нибудь заметит или он уже "как мебель".
Заметили, конечно.
— Стоять, — рявкнул охранник. — Куда?
— Я… — Витя не успел придумать.
— Ясно. Складной мальчик.
Охранник взял его за локоть так, будто проверял качество товара.
Привели к заведующей. Там уже сидела Людмила Петровна — в переднике, руки в муке, глаза злые, но не на Витю.
— Ты чего творишь, умник? — начала заведующая.
— Булки хотел.
— Булки он хотел. Счётчик денег захотел, поди.
Людмила Петровна посмотрела на булки, потом на Витю:
— Сколько?
— Две.
— И что, мир рухнул?
Заведующая надулась, будто сейчас лопнет:
— Людмила Петровна, не оправдывайте воровство!
— Я не оправдываю. Спрашиваю, зачем спектакль. Две булки. Не мешок муки с плеча.
Охранник замялся:
— Инструкция...
— Инструкция у тебя, — спокойно отрезала Людмила Петровна, — а голова где?
Она повернулась к Вите:
— Слушай сюда. Булки просто так не берут. Хочешь есть — говоришь. Хочешь проверить, заметят или нет — тоже говоришь. Только без цирка.
— А если скажу, мне дадут?
— Дадут. Или не дадут. Но хотя бы не будешь выглядеть, как вор. Понял?
Витя молчал, но кивнул.
Людмила Петровна достала из кармана две монеты, положила на стол:
— Вот. Я плачу за булки.
Заведующая скривилась:
— Это не решает проблему.
— Это решает булки, — сухо ответила Людмила Петровна. — А проблему решим без позора на весь коридор.
Она вывела Витю на кухню.
Там стоял стол с потёртой клеёнкой, и на нём была настоящая жизнь: кастрюля с перловкой, миска нарезанных огурцов, хлеб в пакете, баночка горчицы, пачка дешёвых конфет "Коровка" для тех, кто "на дежурстве не ноет".
— Садись.
— Мне нельзя.
— Можно. Тут кухня, не суд.
Она поставила перед ним тарелку, положила котлету. Тёплую, настоящую, не "для отчёта".
— Ешь. И не делай такое лицо, будто тебя заставляют любить поэзию.
— Я не…
— Ты всё время "не". А попробуй иногда "да".
Витя ел и не понимал, что с ним. Ему не было стыдно. Ему не делали одолжение. Ему просто дали еду — как дают человеку.
Людмила Петровна налила компот в гранёный стакан:
— Запоминай. В жизни самая честная вещь — это стол. Кто что принёс, кто что съел, кто что спрятал. По столу видно, кто ты.
— А по мне что видно?
— По тебе видно, что ты голодный не только на еду. Ты постоянно ждёшь, что тебя выкинут.
— А что, нет?
— Я тебе как на духу скажу: выкинуть могут любого. Только некоторые себя заранее выбрасывают, чтобы не так больно было.
У неё была странная манера — слова простые, а попадали точно. И эта фраза "как на духу", которую она вставляла везде, словно печать ставила.
Годы летели.
В шестнадцать Витя начал подрабатывать на разгрузке. В восемнадцать устроился на склад. В двадцать один сам повёз товар на чужой "Газели", потому что водитель "пропал", а заказ никуда не делся.
Витя не стал святым. Он быстро понял: если быть мягким, тебя проглотят и даже рот не вытрут.
К двадцати семи он открыл маленькую фирму по перевозке продуктов. Потом взял вторую машину. Потом третью. Появились водители, и с каждым требовался особый разговор.
— Шеф, мы в пробке, — докладывал водитель.
— Ты сейчас в пробке или там живёшь?
— Да там…
— "Там" у всех там. Мне нужны факты. Груз где?
Он говорил коротко. Люди его побаивались. Не потому что орал — потому что смотрел так, будто сразу видел, кто врёт.
К тридцати пяти у него был офис без роскоши, но с нормальными стульями. На столе всегда стояла коробка печенья, потому что он помнил кухню Людмилы Петровны. Не любил голодные лица рядом.
В родной город Витя приехал не "по душевным причинам". Просто бумага. Сделка. Склад, который когда-то снимал у муниципалитета, теперь выкупался. Всё буднично.
Зашёл в магазин возле детдома, взял продукты — будто доказывал сам себе, что это просто покупка, не "символизм".
Список получился дурацкий и личный: гречка, масло, хороший чай, сыр, колбаса не самая дорогая, но и не "резиновая", яблоки, сахар, консервы, пачка конфет "Коровка". Он поймал себя на этом и усмехнулся:
"Витя, ты совсем как бабушка".
На кассе девушка пробила покупки и поморщилась:
— Ой, а "Коровку" кто сейчас берёт?
— Умные люди, — ответил Витя. — Она хотя бы не строит из себя шоколад.
Девушка засмеялась, но как-то осторожно.
Он вышел и пошёл туда, куда ноги вели без команды.
В детдоме теперь ремонт, табличка новая, всё "социально ориентированное". Но запах в коридоре прежний: капуста, моющее средство, чужая одежда.
Витя не пошёл к директору. Прямиком — на кухню. Там всё другое, но лица узнавались. И голос.
— Ты куда прёшь, мужчина? Тут режим, — окликнула женщина в шапочке.
Витя остановился. Людмила Петровна. Постарела, конечно. Плечи ниже. Руки тоньше. Но глаза те же — живые.
— Людмила Петровна.
Она прищурилась:
— Не называй меня так громко, тут люди нервные. Ты кто?
— Витя.
— Витя какой?
Он улыбнулся, сам удивился этой улыбке:
— Подкидыш.
Она застыла на секунду, потом резко развернулась к кастрюле, будто срочно надо помешать, иначе подгорит.
— Ой, не начинай. Витя, значит. Тот самый.
— Тот самый.
— Чего сюда пришёл, богатый человек? Экскурсия по местам боевой славы?
Витя поставил пакеты на стол. Конфеты сверху, как всегда.
— Принёс.
— Вижу. Ты теперь из тех, кто приносит?
— А вы из тех, кто отказывается?
— Я из тех, кто любит порядок. Чужие пакеты на кухне — это бардак.
Говорила ворчливо, но руки уже тянулись к чаю.
— Садись. Только быстро. Сейчас раздача, потом проверка.
Витя сел. На столе появилась тарелка с макаронами и двумя сосисками. Он понял, что это не "по правилам", но Людмила Петровна на правила смотрела, как на занавеску: если мешает — отодвинет.
— Ешь. Ты всё такой же худой.
— Я нормальный.
— Нормальный он. Нормальные вон с пузом на два шага впереди.
— Мне так удобнее.
— Удобнее ему. Смотри, какой барин.
Витя улыбнулся, но внутри уже тревожно. Он видел, что у Людмилы Петровны дрожат пальцы, когда она режет хлеб.
— Вы как?
— Да как все. Пенсия, бумажки, "принесите справку, что вы живы".
— Вы тут работаете?
— А куда денусь? Дома сидеть, телевизор слушать? Мне там никто не нужен. А тут хоть дети. Тут жизнь.
Он заметил на столе конверт. Бумаги. Печати.
— Это что?
Людмила Петровна взяла конверт, спрятала под разделочную доску, словно от дурной приметы.
— Мусор.
— Людмила Петровна.
— Не дави.
— Я же вижу.
Она посмотрела на него, устало кивнула — будто признала: да, вырос, умный, глазастый.
— Квартиру у меня забирают, — сказала спокойно, но голос стал ниже. — Смешно?
— Кто?
— "Родня". Племянник. Помнишь, я рассказывала, что у меня сестра была с характером? У сестры сын. Такой… умеет в нужное место улыбаться.
— Как забирают?
— Очень культурно. Подарили мне телефон. Сказали: "Тётя Люда, тут всё просто, подпишите, мы вам коммуналку через приложение подключим".
— И?
— И я подписала. Я тебе как на духу — подписала, потому что не люблю быть дурой. А получилось наоборот.
Витя медленно отложил вилку:
— Что вы подписали?
— Бумагу. "Доверенность", говорят. Потом выяснилось — не доверенность, а "согласие". Потом "сделка". Потом мне в бумагах объясняют, что я теперь "временно проживаю".
Она говорила ровно, но по лицу было видно: ей стыдно. Не за то, что сделала, а за то, что с ней сделали.
— И где вы сейчас?
— Пока там же. Но мне уже намекают: "Тётя Люда, вы же понимаете, молодым надо, вам одной такая площадь зачем".
— Какая площадь?
— Двушка. Нормальная. Не дворец, но своя. Я там двадцать лет полы мыла, чтобы линолеум не стёрся.
— Племянник где?
— В этой двушке уже ремонт прикинул. На кухне гарнитур поставит, "как у людей".
Витя сжал зубы. Он ненавидел выражение "как у людей". Его им всегда тыкали.
— Вы заявление писали?
— Писала. Мне сказали: разбирайтесь в суде. А суд — это не кухня, там котлетой не решишь. Там бумажки, очереди, адвокаты.
— И вы одна?
Людмила Петровна пожала плечами:
— А кто со мной? Сестра умерла. Соседка у меня такая, что ей бы самой кто помог. А племянник мне вообще не племянник, а деловой проект.
Он встал:
— Дайте бумаги.
— Не лезь.
— Я лезу.
— Витя.
— Людмила Петровна, я не прошу разрешения.
Она долго смотрела на него:
— Ты стал прям как начальник.
— Я стал как человек, который помнит котлету.
Витя не рассказывал, как решает такие вопросы. Это не разговор для кухонного стола.
Пошёл к юристу, которого ему посоветовали "за деньги, но толково". Юрист пролистал бумаги, цокнул языком:
— Классика. Подписано добровольно. Видео есть?
— Какое видео?
— Ну, "тётя Люда всё понимает". Сейчас так делают.
Витя кивнул. Хотелось стукнуть кулаком по столу, но он давно не делал глупых жестов.
— Что надо?
— Судиться. И параллельно обеспечительные меры, чтобы квартиру не перепродали.
— Сколько?
— Деньги есть?
— Есть.
— Тогда работаем.
Витя вернулся к Людмиле Петровне вечером. Она сидела на кухне детдома, считала в тетрадке, сколько чего выдали. Он положил на стол пакет с нормальной колбасой и сыром.
— Это зачем?
— Еда.
— Тут кормят.
— Тут кормят детей. А вас кто?
Она усмехнулась:
— Серьёзный ты стал.
— Да.
— И злой.
— Тоже да.
Он достал документы:
— Завтра идём вместе. Вы молчите, я говорю.
— Я не люблю, когда за меня говорят.
— Тогда вы говорите и подписываете ещё раз, только уже не "приложение", а всё подряд. Хотите так?
Людмила Петровна посмотрела на него, вдруг улыбнулась:
— Ну ты и язва. Ладно. Говори.
Они вышли в подъезд. Там на лавочке сидела женщина из персонала, шепталась с другой:
— Это кто с Людмилой Петровной?
— Да какой-то… деловой.
— Родня?
— Да она же одна вроде.
Витя слышал. И ему стало почти смешно: всю жизнь вокруг него слово "родня" звучало, как издёвка.
Племянника нашли быстро. Он встретил их в подъезде квартиры Людмилы Петровны — будто специально караулил.
Мужик лет сорока, лощёный. Куртка модная, ботинки чистые, улыбка тренированная.
— Тётя Люда, ну что вы ходите с чужими людьми?
— Это не чужой, — спокойно бросила Людмила Петровна. — Это Витя.
— Витя кто?
— Витя, — повторила она, и в голосе появилась сталь.
Племянник посмотрел на Витю сверху вниз, потом заметил, что "сверху вниз" не получается — Витя выше.
— Слушайте, мужчина, вы кто вообще?
— Человек, который читает, прежде чем подписывать.
— А, понятно. Вы из этих… которые тётю накрутят, а потом "процент".
— Вы про себя?
Племянник улыбнулся ещё шире, но глаза похолодели:
— Давайте без конфликтов. Тётя Люда сама всё подписала. Мы просто помогаем ей.
— Помогаете куда?
— Помогаем… оптимизировать. Ей одной тяжело, коммуналка. Мы берём заботу.
Людмила Петровна фыркнула:
— Заботу он берёт. Ты мне за прошлый месяц на продукты не дал, зато "заботу".
Племянник сменил тон:
— Тётя Люда, вы же понимаете. Если вы начинаете… у нас и нервы, и здоровье.
— Ты меня здоровьем не бери, — спокойно отрезала она. — Я на детдомовской кухне тридцать лет. Меня нервы не берут.
Витя посмотрел на племянника:
— Бумаги отменяете. Сегодня.
— А если нет?
— Тогда завтра в суде и в полиции всё станет громко. И ещё пара мест, где любят интересоваться такими схемами.
Племянник прищурился:
— Вы угрожаете?
— Перечисляю варианты.
— Мужчина, вы понимаете, что у нас всё юридически чисто?
— Понимаю, что у вас всё "как у людей". А у людей по-разному.
Племянник шагнул ближе:
— Тётя Люда, ну скажите ему, чтобы не лез. Это семейное.
Людмила Петровна посмотрела на него так, что в подъезде стало тихо:
— Семейное у меня было, когда сестра жива. А ты у меня теперь бумажный. Понял?
Племянник скривился:
— Ладно. Судитесь. Только потом не плачьте.
Он ушёл, хлопнув дверью квартиры — так, будто это его дверь.
Людмила Петровна опустилась на табурет в коридоре, держась за сумку:
— Я тебя сейчас ненавижу и люблю одновременно. Ненавижу, что встряхнул, люблю, что не дал умереть от стыда.
— Я не ради любви.
— Да знаю. Ты у нас гордый.
Витя промолчал. Он понимал, что "гордый" — слово двусмысленное. Иногда значит "держится". Иногда "не умеет просить".
Суд шёл тяжело. Там не было запаха котлет, гранёных стаканов, людей, которые говорят прямо. Там "в соответствии", "по ходатайству", "истец, ответчик". Людмила Петровна тихо шептала:
— Витя, они специально делают, чтобы человек устал и ушёл.
— Специально.
Племянник пришёл с адвокатом. Адвокат улыбался, как продавец дорогих пылесосов:
— Мы считаем требования необоснованными.
— Мы считаем вас наглыми, — тихо ответил Витя, и юрист рядом пнул его под столом.
Витя не был святым. Он давил, где умел. Нашёл свидетелей, вытащил из переписки голосовые, где племянник говорил "да подпиши ты уже, тётя, не выноси мозг". Выложил распечатки, где "телефон в подарок" совпадал по дате с подписанием. Он делал всё, чтобы Людмила Петровна не осталась одна среди бумажного холода.
Однажды она сказала ему на кухне, когда ели гречку с тушёнкой из банки, которую он купил "чтоб без сюрпризов":
— Ты жестокий.
— Не жестокий. Просто не люблю, когда меня делают дураком.
— А тебя кто делает?
— Вся жизнь пытается.
Она жевала медленно, потом кивнула:
— Ладно. Живи со своей жизнью. Только помни: ты сейчас не только меня спасаешь. Ты себя обратно собираешь.
Он не ответил. Не любил красивые формулировки. Но тарелку ей подвинул ближе.
Решение пришло, как всё важное: без фанфар, просто бумага.
Сделку признали недействительной. Племяннику отказали. Квартиру закрепили за Людмилой Петровной.
Она держала листок, смеялась — будто дали премию на заводе:
— Вот так. А говорили: "Тётя Люда, вы старенькая".
— Вы не старенькая. Вы вредная.
— Спасибо. Вредная живёт дольше.
Витя отвёз её домой. На столе в квартире всё по-старому: клеёнка, солонка с отбитым краем, чайник, чашки разные, потому что "одинаковые — это для магазина".
Он достал продукты, разложил.
— Ты как будто меня в армию кормишь, — ворчала она.
— Вам надо нормально есть.
— Нормально. А ты сам нормально ешь?
— Я на ходу.
— Ага. На ходу он ест. Потом ход кончится, и что?
Она поставила сковородку, пожарила яйца. Сделала бутерброды с колбасой и огурцом. Никаких изысков — просто еда, которая говорит "ты дома".
— Ешь. И не спорь.
— Не спорю.
— Ты споришь даже молча.
Они сидели, ели. Витя чувствовал странное облегчение — будто в груди развязали узел, который носил с детства. Но облегчение не сладкое, а тяжёлое, с привкусом усталости.
Людмила Петровна вдруг сказала:
— Ты мне деньги не суй.
— Я и не…
— Знаю тебя. Ты сейчас как начнёшь. Квартиру отремонтировать, технику купить, "чтобы было как у людей".
— А что плохого?
— Плохое то, что ты всё время кому-то доказываешь. Себе докажи, что ты живой, а не функция.
Витя посмотрел на неё:
— Вы тоже доказывали.
— Я доказывала тем, кто на кухню лез с умным видом. Иди отсюда. Я сама решу, что у меня на кухне.
Он улыбнулся:
— Ладно.
Витя вышел из подъезда, пошёл к магазину. Не потому что надо — просто ноги несли.
У входа шум. Охранник держал за рукав мальчишку лет двенадцати. Худой, куртка не по размеру, глаза дерзкие, но дерзость на тонкой нитке.
— Поймали, — говорил охранник кому-то рядом. — Шоколадку стянул.
— Не стянул, — огрызался мальчишка. — Я взял.
— А оплатить?
— А чем мне оплачивать, воздухом?
Витя смотрел — и в голове без спроса всплыла табуретка в детдомовской кухне, две булки и чужая рука на локте.
Он подошёл:
— Сколько?
Охранник сразу сменил выражение лица — увидел дорогую куртку, уверенный голос:
— Что сколько?
— Сколько шоколадка стоит?
— Девяносто девять.
— Дайте две.
Охранник замялся:
— Он же украл.
— Вы сейчас хотите бумажку или хотите, чтобы он поел?
— Порядок должен быть.
— Порядок дома держите. Тут магазин.
Витя взял шоколадки, оплатил. Протянул одну мальчишке:
— На. Только не геройствуй.
Мальчишка посмотрел исподлобья:
— А ты кто?
— Никто.
— Никто тоже деньги не раздаёт.
— Деньги не раздаю. Покупаю шоколад.
— Мне не надо.
— Тогда выброси. Мне всё равно.
Мальчишка взял. Быстро, будто стыдно.
Охранник проворчал:
— Вот так и живём. Потом они наглеют.
Витя посмотрел на него, спокойно сказал:
— Вы тоже наглеете. Просто вам можно.
Он ушёл. Мальчишка стоял, разворачивал шоколадку, ел прямо там — не красиво, не "как у людей", а как голодный.
Витя шёл к машине и понимал: Людмилу Петровну он вытащил. А таких, как этот мальчишка, вокруг много. И у каждого своя "шоколадка", своя "булка", свой взрослый, который говорит "не наш".
Он сел, завёл машину, секунду не двигался.
Потом выдохнул, тихо сказал сам себе, по-людмилопетровски:
— Ладно. Работаем.