На банковской выписке стояла цифра с шестью нулями. Восемнадцать миллионов рублей. Лена перечитала трижды, не веря глазам. Пятнадцать лет она штопала колготки и ела перловку на воде, пока муж копил на «родовой дом». Дом он построил. Только не для неё.
***
Эта фраза — «Вот построим дом, тогда и заживём» — крутилась в их квартире как старая, заезженная пластинка. Пятнадцать лет. Виталий Смирнов был мужчиной обстоятельным, крепким, с тем самым крестьянским прищуром, который поначалу казался Лене признаком хозяйственности, а потом превратился в символ вечного «нет».
— Ленка, ты опять масло сливочное взяла то, что подороже? — Виталий стоял у открытого холодильника, изучая пачку, как следователь изучает улику. — Я же говорил, есть спред, он и полезнее, и дешевле на сорок рублей. Сорок рублей, Лен, это в месяц — тысяча двести. В год — пятнадцать тысяч. А за десять лет?
— За десять лет мы на эти деньги купим одну дверную ручку в твой мифический дом, — огрызнулась Лена, нарезая батон. Хлеб был вчерашний, по акции, крошился немилосердно.
— Не мифический, а наш. Родовой, — наставительно поднял палец муж. — Фундамент — это основа. А ты всё о желудке думаешь.
Лена вздохнула. В свои пятьдесят три она выглядела на все шестьдесят. Серое лицо, потухшие глаза, пальто, которое она носила восьмой сезон, уже даже не грело, а просто висело на плечах унылым мешком. Виталий же, наоборот, цвёл. Его экономия на себе как-то странно не отражалась: всегда румяный, плотный, он объяснял это «здоровым аскетизмом».
На ужин у них была «фирменная» каша Виталия — перловка на воде с добавлением куриной шкурки для запаха. Мясо он не покупал принципиально, утверждая, что от животного белка стареют сосуды.
— Виталь, у Петровых юбилей в субботу, звали, — робко начала Лена, гоняя по тарелке скользкое зерно. — Надо бы подарок... И мне надеть нечего. Совсем.
Виталий замер с ложкой у рта.
— Юбилей? Это значит — траты. Подарок — минимум полторы тысячи, если не хочешь опозориться. Плюс цветы. Плюс такси, потому что ты на автобусе в нарядном не поедешь. Итого — четыре тысячи на ветер. За один вечер! Лен, ну ты подумай головой.
— Да какая разница, Виталий?! Мы пятнадцать лет живём как нищие! Я колготки штопаю, у меня сапоги кашу просят! Люди живут, радуются, в Турцию ездят, а мы...
— А мы будем жить в своём доме. С камином, — перебил он жёстко. — А Петровы твои так и помрут в бетонной коробке, выплачивая кредиты за свои Турции. Потерпи, мать. Немного осталось. Я тут вклад переоформил под хороший процент, процесс идёт.
На юбилей они не пошли. Виталий сказался больным, заставив Лену врать по телефону про внезапный радикулит. Вечером он торжественно достал из сейфа — старой жестяной коробки из-под печенья — тетрадку, где вёл учёт накоплений, и что-то долго там чертил, довольно хмыкая.
Экономия Виталия была искусством. Он знал, в каком магазине в какое время уценивают творог. Он мылся, выключая воду, пока намыливался: «Кубометры не резиновые!» Чайный пакетик использовался трижды: первый раз — для него, второй — для Лены, третий — «для цвета» в общий графин.
Однажды Лена не выдержала. Она получила премию — крошечную, но свою — и купила красную рыбу. Маленький кусочек, грамм двести. Спрятала в сумку, как преступница. Несла домой, предвкушая, как съест её одна, пока муж на смене.
Но Виталий вернулся раньше.
— Чем это пахнет? — он повёл носом, как гончая.
Лена замерла с бутербродом в руке.
— Рыбой... Угостили на работе. У сотрудницы день рождения.
— Угостили — это хорошо. — Виталий подошёл, отщипнул кусочек, пожевал. — Солёная сильно. Вредно. А хлеб зачем маслом намазала? Рыба и так жирная. Перевод продукта.
Он забрал у неё бутерброд, разрезал пополам.
— Вот, половины тебе хватит. А остальное на завтра оставь. Нельзя так сразу желудок нагружать деликатесами, заворот кишок будет.
Лена смотрела на половинку бутерброда и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от рыбы. От безнадёги. Ей хотелось кричать. Швырнуть этот бутерброд ему в лицо. Но она лишь молча жевала, глотая слёзы вместе с солёной рыбой.
— И кстати, — добавил Виталий, доедая свою половину (он решил «спасти» продукт, раз уж он разрезан), — я тут посчитал: если ты откажешься от покраски волос в парикмахерской и будешь краситься хной дома, мы сэкономим ещё пять тысяч в год. Хна, говорят, укрепляет корни.
Лена молча кивнула.
Время шло, пожирая их жизнь день за днём.
Дом «строился» где-то в параллельной вселенной. Виталий регулярно ездил «на объект» в соседнюю область, возвращался уставший, но воодушевлённый. Показывал на телефоне какие-то размытые фото котлованов и кирпичей.
— Видишь, Ленка? Цоколь подняли! Ещё пару лет — и крышу накроем. Там воздух, там природа. Заживём!
Лена уже не верила. Она просто существовала. Её гардероб превратился в музей моды девяностых, но не в хорошем смысле. Подруги перестали звать в гости — стыдно было смотреть на её стоптанные туфли и вечно унылое лицо.
А потом случилось то, что случилось.
Был обычный вторник. Виталий пришёл с работы, принёс пакет «выгодных» макарон — серых, которые при варке превращались в клейстер — и банку кильки.
— Сегодня пируем, Ленка! Акция была, две по цене одной!
Он сел за стол, потёр руки, потянулся за открывашкой... и вдруг как-то странно захрипел. Лицо его побагровело, глаза вылезли из орбит. Он схватился за грудь, хватанул ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и повалился прямо на стол, опрокинув банку с килькой.
Скорая приехала через сорок минут. Врач, молодой парень с уставшими глазами, лишь развёл руками:
— Сердце. Обширный инфаркт. Мгновенно.
Лена стояла посреди кухни, глядя на растекающееся по клеёнке масло из консервной банки, и не чувствовала ничего. Ни горя, ни радости. Только какую-то звенящую пустоту. И одну мысль: «Макароны переварились».
Похороны были странными. Родни у Виталия почти не было: пришли пара коллег да соседи. Лена по привычке хотела заказать самый дешёвый гроб и поминки дома — Виталий бы не одобрил ресторан. Но тут вмешалась её сестра Надя.
— Ленка, ты с ума сошла? Мужик всю жизнь пахал, а ты его в фанере хоронить будешь? У тебя же деньги должны быть, он же копил!
— Копил, — эхом отозвалась Лена. — На дом.
— Ну вот и возьми оттуда. Хоть напоследок по-человечески.
Лена полезла в «сейф». В жестяной коробке из-под печенья лежали три тысячи рублей и выписка со старого счёта с остатком в пятьдесят рублей. И всё.
У Лены похолодело внутри. Где деньги? Где миллионы на дом?
Она перерыла всю квартиру. Нашла только папки с чеками за коммунальные услуги и инструкцию к телевизору «Рубин».
— Может, в банке? — предположила Надя. — Сейчас же всё на картах. Ищи документы.
Похороны пришлось делать в долг. Надя одолжила, соседи скинулись. Лена стояла у гроба в своём старом пальто и смотрела на спокойное лицо мужа. «Где дом, Виталик? — спрашивала она мысленно. — Где наш дом?»
Через неделю, разбирая его вещи — три рубашки, двое штанов, одни выходные ботинки, купленные ещё в две тысячи пятом, — Лена наткнулась на потайной карман в его старой рабочей куртке. Там лежал ключ. Маленький, от банковской ячейки.
Сердце у Лены забилось так, что отдавало в висках. Она поехала в банк.
Процедура вступления в наследство, запросы нотариуса — всё это заняло время. Но когда Лена наконец получила доступ к счетам и ячейке, она едва не упала в обморок прямо в отделении.
На счетах было восемнадцать миллионов рублей.
Восемнадцать. Миллионов.
Лена смотрела на выписку и не верила глазам. Они могли есть красную рыбу каждый день. Они могли купить три квартиры. Они могли поехать в Париж, в Рим, куда угодно.
Но в ячейке было кое-что ещё. Плотный конверт. Лена открыла его дрожащими руками.
Внутри лежали документы на дом. Большой, двухэтажный, кирпичный. И договор дарения. Оформленный три года назад.
На имя: Смирновой Виктории Витальевны.
И фотографии. Много фотографий.
Вот Виталий — в светлых льняных брюках и белой рубашке, каких у него никогда не было, — жарит шашлыки на шикарной веранде. Рядом стоит красивая, ухоженная женщина лет сорока в ярком сарафане.
Вот Виталий обнимает девочку-подростка. Они смеются, у девочки в руках огромный букет роз.
Вот они все трое на море. Виталий в плавках, загорелый, весёлый, держит бокал с коктейлем.
Лена перевернула фотографию. На обороте знакомым почерком мужа было написано: «Мои любимые девочки. Анапа, 2023. Викуле на 15-летие».
Лена сползла по стене на пол. Сотрудница банка испуганно подбежала:
— Женщина, вам плохо? Воды?
Лена смеялась. Это был страшный, каркающий смех.
— Дом... — хрипела она. — Он всё-таки построил дом...
Оказалось, что «командировки» Виталия были поездками ко второй семье. В соседнем областном центре у него была целая жизнь. Там он не экономил на масле. Там он покупал девочке-подростку смартфоны. Там его сожительница — та самая ухоженная женщина, Марина — носила шелка и ездила на хорошей иномарке.
Все эти годы Лена ела перловку на воде, чтобы Виталий мог возить своих «любимых девочек» на море. Он не просто копил. Он крал у Лены жизнь, чтобы дарить красивую жизнь другим.
Когда Лена пришла к адвокату, тот, увидев документы, присвистнул.
— Ситуация непростая, Елена Петровна. Дом оформлен договором дарения на дочь вашего мужа от другой женщины, и оспорить дарственную крайне сложно — дочь является кровной родственницей дарителя. Однако счета открыты в период брака. Это совместно нажитое имущество. Кроме того, мы можем доказать, что средства на приобретение земельного участка и строительство дома выводились из семейного бюджета без вашего согласия. У вас есть какие-либо выписки, подтверждения расходов?
— У меня есть пятнадцать лет нищеты, — тихо сказала Лена. — И я хочу забрать у них всё. До копейки.
Суд был долгим и изматывающим. Та женщина, Марина, приехала вся в слезах. Кричала, что она ничего не знала, что Виталий говорил ей, будто давно в разводе, что он успешный предприниматель.
— Предприниматель... — усмехнулась Лена, глядя на ухоженные руки соперницы. — На костях моих он своё дело делал. На моих нештопанных колготках.
Лена была беспощадна. Она вытащила на свет всё: каждую сэкономленную копейку, каждую «командировку» Виталия. Адвокат нашёл транзакции, переводы. Оказалось, Виталий был виртуозом двойной бухгалтерии.
Суд принял сторону законной супруги. По решению суда денежные средства на счетах были признаны совместно нажитым имуществом и подлежали разделу. Более того, суд установил, что строительство дома велось за счёт семейного бюджета, и обязал ответчицу — совершеннолетнюю к тому времени Викторию Смирнову — выплатить Лене компенсацию в размере половины рыночной стоимости дома. Марина осталась ни с чем: она не была ни супругой, ни собственницей. Виктории пришлось выставить дом на продажу, чтобы расплатиться с Леной.
Зима в этом году выдалась снежная. Лена вышла из магазина. На ней была шуба — норковая, цвета «чёрный бриллиант», в пол. Та самая, о которой она боялась даже мечтать. На ногах — итальянские сапоги, мягкие, как вторая кожа.
Она подошла к своей машине. Водитель, молодой парень, услужливо открыл дверь:
— Куда едем, Елена Петровна?
— В ресторан, — сказала Лена. — Хочу устриц. И шампанского. Самого дорогого.
Она села в тёплый салон, пахнущий дорогой кожей. Положила руку на бархатное сиденье. Всё как она хотела. Деньги были. Много денег. Она могла купить весь этот город.
Лена посмотрела в окно.
Мимо шла пара. Мужчина и женщина, примерно её возраста. Одеты просто: пуховики, вязаные шапки. Они шли под руку, мужчина что-то рассказывал, женщина смеялась, и он заботливо поправлял ей шарф. Они несли сумку с продуктами, из которой торчал обычный батон.
Лена провела рукой по меху своей шубы. Он был холодным и скользким.
В горле встал тот самый ком, как тогда, от солёной рыбы.
Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она ела клейстер и штопала колготки, чтобы сейчас сидеть в этой шубе. Одна.
Молодость не вернёшь. Здоровье, потраченное на нервы и плохую еду, не купишь ни за какие миллионы. Виталий украл у неё не деньги. Он украл у неё время. Он украл у неё смех — вот такой, как у той женщины на улице. Он украл у неё ощущение, что она любима и нужна.
Слеза скатилась по щеке, упала на дорогой мех и заблестела, как маленький бриллиант.
— Елена Петровна, всё хорошо? — спросил водитель, глядя в зеркало заднего вида.
— Да, — сказала Лена, вытирая щёку перчаткой. — Просто... глаза слезятся от мороза. Поехали. Я очень хочу есть.
Она достала из сумочки зеркальце. Накрасила губы ярко-красной помадой, которую Виталий всегда называл вульгарной. Посмотрела на своё отражение: богатая, ухоженная женщина с пустыми глазами.
— Гулять так гулять, — прошептала она своему отражению. — За всё уплачено.
И захлопнула зеркальце с сухим, резким щелчком, похожим на выстрел.