Утро четвёртого дня началось с тишины. Не было ни шума дождя, ни гула машин.
Елена открыла глаза и долго смотрела в потолок. Многоуровневая конструкция из гипсокартона со стройными галогенными лампочками внезапно показалась нелепой, давящей. Она села на кровати. Слабость ещё кружила голову, но тело ощущалось лёгким, словно она сбросила тяжёлый промокший плащ. Лихорадка ушла, унеся с собой страх и зависимость.
Елена встала и босиком прошла по квартире. Она смотрела на вещи и не узнавала их. Вот кожаный диван, на котором нельзя было сидеть с ногами, чтобы не поцарапать обивку. Вот шкаф‑купе во всю стену, забитый одеждой, которую Вадим покупал ей, чтобы она «соответствовала», — хотя ей она никогда не нравилась. Вот хрустальная люстра, дорогая, пафосная, собирающая пыль.
Всё это было декорацией, мёртвым пластиковым миром, в котором она играла роль счастливой жены успешного бизнесмена.
Она подошла к окну. Во дворе ветер гонял жухлые листья, старушка в драповом пальто выгуливала болонку. Мир за стеклом был серым, бедным, неустроенным — но настоящим. А здесь, внутри, была красивая тюрьма.
Елена вспомнила лицо Вадима перед отъездом, его брезгливую гримасу при виде её старого пальто, его холодное «мне некогда», когда она пыталась говорить о чувствах. И вдруг поняла: дело было не в магии, не в подкладе, не в цыганском проклятии. Чёрная нить оказалась всего лишь символом, концентратом той лжи, в которой они жили.
Вадим предал её не сейчас и не год назад. Он предал их тогда, когда деньги стали важнее человека. Когда он перестал видеть в ней Ленку‑студентку с сиренью, а стал видеть «бюджетный балласт». А она? Разве не виновата? Виновата в том, что терпела, закрывала глаза, пыталась склеить разбитую чашку, делая вид, что это просто такой узор. Так боялась остаться одна, что согласилась на одиночество вдвоём.
Елена прошла на кухню, где в раковине уже не осталось и следа пепла. Налила воды из графина. Вода была вкусной, живой. Внутри, там, где раньше ныла тупая тоска по несбывшемуся материнству и жил страх перед будущим, теперь было пусто и чисто — как на выжженном поле, готовом к новому посеву.
Она посмотрела на часы. Десять утра. Сегодня Вадим должен был вернуться.
— Ну что ж, — сказала она вслух.
Её голос прозвучал уверенно и звонко в пустой квартире.
Добро пожаловать домой, Елена Викторовна.
Она пошла в ванную, смыла с себя остатки болезни, потом достала из шкафа ножницы. Встала перед зеркалом, собрала свои длинные тусклые волосы, которые Вадим запрещал стричь: «У женщины должна быть коса, это товарный вид». И безжалостно чиркнула лезвиями. Пряди упали на пол. Елена смотрела на своё отражение: с короткими волосами, осунувшееся, с огромными серыми глазами, в которых больше не было покорности.
Пелена спала. Теперь она видела всё. И была готова встретить мужа не как жертва, а как хозяйка своей судьбы.
Зеркало в прихожей отразило незнакомку. Стрижка каре, сделанная дрожащей рукой в ванной, странно изменила лицо Елены: открыла шею, заострила скулы, сделала взгляд твёрдым, почти колючим. Исчезла мягкая, всепрощающая женщина с тяжёлым узлом волос на затылке, к которой Вадим привык за последние десять лет.
Елена надела своё старое пальто. Теперь оно не казалось ей символом унижения. Это была просто одежда — тёплая шерстяная броня, защищающая от осеннего ветра. В кармане лежал жетон на метро и несколько смятых купюр — всё, что осталось от аванса.
Она вышла из подъезда, вдохнув холодный воздух, пахнущий мокрым асфальтом и бензином. Решение созрело в ней окончательно, как плод, готовый упасть с ветки. Ей нужно было увидеть его. Не для того, чтобы устроить сцену или умолять о любви. А чтобы убедиться, что та пустота, которую она чувствует внутри, настоящая. Что сгоревшая чёрная нить действительно освободила её.
Офис фирмы «Техноимпорт», где Вадим работал коммерческим директором, располагался в центре, в старинном особняке, наспех переделанном под нужды нового времени. Это был островок благополучия посреди разрухи девяносто восьмого года: тут жизнь текла по курсу условных единиц, а не деревянных рублей. Елена добралась туда к обеду.
Охранник на входе — крепкий парень с бычьей шеей в малиновом пиджаке, моде уходящей, но всё ещё нагоняющей страх, — смерил её пренебрежительным взглядом.
— Куда, гражданочка?
— К Астахову. Я жена, — спокойно ответила Елена.
В её голосе прозвучало столько ледяного спокойствия, что парень невольно отступил, пробурчав что‑то в рацию.
Она поднялась на второй этаж. Здесь пахло дорогим растворимым кофе, пластиком офисных перегородок и той специфической смесью напряжения и азарта, которой дышал бизнес девяностых. Секретарша Леночка, юное создание с ярко‑синими тенями и начёсом, красила ногти, спрятав руки под стол.
— Ой, Елена Викторовна! — она вскочила, едва не опрокинув флакончик лака. — А Вадим Сергеевич… он… у него совещание, важное, нельзя.
Глаза девицы забегали. Она врала неумело, отчаянно, как школьница.
— Я подожду, — Елена прошла мимо стойки, не останавливаясь.
— Нет, правда, там партнёры, иностранцы… — пискнула секретарша, пытаясь преградить путь, но не решаясь схватить жену шефа за рукав.
Елена подошла к массивной двери кабинета. Та была чуть приоткрыта, видимо, для проветривания: кондиционер гудел натужно и не справлялся. Из щели тянуло сигаретным дымом. Елена подняла руку, чтобы постучать, и замерла.
— Ну, заяц, потерпи немного, — голос Вадима звучал мягко, тягуче, с теми интонациями, о которых Елена успела забыть. — Сейчас таможню дожмём, партию телевизоров проведём, кэш поднимем и рванём. Хочешь на Кипр? Или в Турцию, в «пять звёзд»?
— Хочу, — прозвенел капризный женский голос. — А то надоело прятаться. Когда ты уже с ней разберёшься?
Елена осторожно заглянула в щель.
Вадим сидел в своём огромном кожаном кресле, развернувшись к окну. На подлокотнике, по‑хозяйски закинув ногу на ногу, устроилась Инга, начальник отдела продаж, — эффектная брюнетка в короткой юбке и блузке с глубоким декольте. Она курила тонкую сигарету, выпуская дым в потолок, и лениво перебирала пальцами редеющие волосы на затылке Вадима.
— Разберусь, Инга, разберусь, — Вадим поцеловал её в обнажённое колено. — Не гони лошадей. Ленка… она же как мебель. Удобная, привычная, стоит в углу и есть не просит. Жалко выкидывать, пропадёт ведь дура бюджетная. Да и квартира на меня записана, возни с разводом будет.
— Мебель, — фыркнула Инга. — Смотри, чтобы эта мебель клопов не завела. Детей‑то она тебе так и не родила. Пустоцвет.
— Да слава богу, что не родила, — хохотнул Вадим. — Куда мне сейчас спиногрызы? Мне жить хочется, кайфовать, пока масть идёт. А с ней… с ней скучно, Инга, как в склепе. То ли дело с тобой, Огонь…
Он потянул её к себе, и Инга, смеясь, упала ему на колени.
Елена отступила от двери. Она ожидала боли. Думала, что сердце разорвётся, что перехватит дыхание, что захочется ворваться туда, кричать, бить посуду. Но вместо боли пришло чувство брезгливости. Острой, почти физической, словно она наступила в грязь.
Вот значит как. «Мебель». «Пустоцвет». «Склеп». Все эти годы она винила себя. Искала причины бесплодия. Молилась, пила таблетки. Терпела его холодность, списывая всё на усталость и тяжёлое время. А ларчик открывался просто: он был пустышкой. Красивый, успешный, пахнущий «Хьюго Босс», но гнилой внутри пустышкой.
Елена развернулась и пошла к выходу. Секретарша Леночка, увидев её лицо — абсолютно белое, но спокойное, — вжалась в кресло.
— Елена Викторовна… вы… вы заходите?
— Нет. Совещание слишком интимное. Не буду мешать.
Она вышла на улицу. Дождь снова начал накрапывать, но теперь казался очищающим. Елена шла к метро и улыбалась. Прохожие оборачивались, глядя на странную женщину в старом пальто, которая улыбалась посреди хмурой осени девяносто восьмого года, словно выиграла в лотерею миллион долларов.
А она действительно выиграла. Она выиграла свободу.
Вечер в квартире был тихим. Елена не стала готовить ужин. Впервые за двенадцать лет на плите не шкворчали котлеты, а в духовке не томилось мясо по‑французски. Кухня была девственно чистой.
Вадим вернулся в восемь. Он вошёл, как обычно, с видом хозяина жизни, бросил ключи на тумбочку.
— Лен, пожрать есть чего? Я голодный как волк! — крикнул он из прихожей, стягивая ботинки. — И чего у нас так темно? Экономишь, что ли?
Он прошёл в гостиную — и замер.
Елена сидела на диване. Рядом с ней стояли две картонные коробки из‑под обуви, перевязанные бечёвкой, и старая дорожная сумка. На коленях у неё устроилась кошка Муська, обычная полосатая дворняжка, подобранная Еленой в подворотне год назад и терпимая Вадимом лишь при условии, что «эта зверюга» не будет попадаться ему на глаза.