Войдя в дом, Василий первым делом прошел в детскую. Костя и Таня возились с конструктором.
— Папа! — обрадовались они.
— Здравствуйте, дети, — тихо сказал Василий, и голос его дрогнул. Он потрепал сына по волосам, поправил бант на дочкиной голове. — Продолжайте, из комнаты пока не выходите, мне с вашей мамой надо посекретничать.
И вышел, плотно закрыв за собой дверь.
В гостиной он обернулся к Маше, которая стояла посреди комнаты, будко ожидая приговора.
— Собирай вещи, — сказал он без предисловий. — И уезжай куда хочешь. К родителям, наверное.
— Вася… — начала она, и в голосе ее зазвенели слезы. — Это можно объяснить.
— Объяснить? Что объяснить? То, что я видел? Выездную сверку в архиве? Служебную необходимость? Собирай вещи, Мария Семеновна, пока я еще могу говорить с тобой спокойно.
- Детей я заберу с собой. Иначе не уйду.
Скандала в классическом понимании так и не случилось. Была леденящая душу тишина, нарушаемая только всхлипываниями Маши и приглушенными вопросами детей:
- Мама, а почему мы выезжаем? Куда? На дачу?
Их укладывали спать уже в квартире у бабушки с дедушкой, в тесной комнатке.
А на следующий день начались переговоры. Вернее, не переговоры, а предъявление условий. Маша, уже оправившись от первого шока и подогретая советами матери («Ты ему покажи, ты не робей, раз уж так вышло!»), являлась в их бывший дом с новым выражением на лице.
Она застала Василия в гараже. Он что-то чинил, но видно было, что руки просто ищут работу, чтобы не дать себе впасть в расстройство и печаль.
— Вася, нам нужно поговорить.
— Говори.
— Я не вернусь. Это понятно.
— Понятно, — согласился он, не глядя на нее.
— Дети остаются со мной.
— На каком основании? Я тоже отец, могут и со мной жить.
— На основании того, что мать — это мать, а ты теперь будешь приходящим воскресным папой.
Он молчал, стискивая зубы так, что на скулах выступили желваки.
— Но я не зверь, — продолжала Маша, заученно повторяя, видимо, отрепетированную фразу. — Видеться ты с ними сможешь, сколько угодно, но при одном условии.
Василий смотрел на нее, как на незнакомку. Да она и была незнакомкой. Эта женщина с поджатыми губами и расчетливым взглядом не имела ничего общего с его Машенькой.
— Какое условие?
— Ты отдаешь мне дом, оформляешь его на меня. Этот дом — гарантия будущего детей. Тогда — да, ты сможешь их забирать на выходные, или приходить сюда, как в гости. Без дома — нет, никаких встреч.
Василий отшатнулся, будто его ударили. Он думал о тысяче вариантов, но этот был за гранью.
— Ты с ума сошла? Отдать наш общий дом тебе?
— Ничего общего у нас больше нет, — холодно парировала она. — Это ты уничтожил все, когда подошел к нам тогда, ты все испортил.
Ирония этой фразы была так чудовищна, что Василий даже усмехнулся. Горько, беззвучно.
— Дом записан не на меня, — сказал он наконец, с трудом выговаривая слова. — Он записан на отца. Я не могу его просто так отдать.
— Тогда уговори отца, — пожала плечами Маша. — Это твои проблемы. У меня условия такие: дом — или прощайся с Костей и Таней навсегда. Я увезу их, сменим город, и ты никогда их не найдешь.
В этот момент Василий Петрович впервые понял, что ненавидит эту женщину.
Он поехал к родителям. Отец выслушал его, сидя в своем кресле- качалке, выслушал молча.
— Так, — сказал он наконец. — Значит, Машка с другим гуляет, а теперь хочет мой дом себе забрать, чтобы мужиков было куда водить? Ловко придумано.
— Папа, она детей не даст, — голос Василия сорвался.
Петр Николаевич пристально посмотрел на сына ясным и жестким взглядом.
— Васенька, я тебя люблю, и внуков люблю, но дом я тебе отдал, чтобы в нем семья была, чтобы ты его, как мужчина, обустраивал, детей растил, а не для того, чтобы им какая-то… — он поискал слово, — авантюристка распоряжалась. Нет, не отдам.
— Но дети…
— Дети при ней останутся, ты прав. На время. Даже если ты отдашь дом, она придумает про деньги, потом еще про что-то, это называется манипуляция. И при этом, если чего-то не получит, будет настраивать детей против тебя. То есть ты останешься и без имущества. И без денег, и без детей. Давай сократим эту цепочку, и сохраним имущество. Манипулировать и торговаться детьми — это последнее дело. Не будет у нее дома, может, одумается, или нет, но мой дом ей не достанется. Это мое последнее слово.
Василий умолял, объяснял, даже плакал впервые за много лет. Но отец был непоколебим, как скала.
Маша, получив ответ, лишь презрительно скривила губы.
— Ну что ж, твой выбор. Всего доброго, Василий Петрович.
Суд по разводу был коротким и безжалостным. Мария Семеновна, представшая перед судом скромно одетой, потупив взор несчастной брошенной женщины, получила всё: детей, алименты в треть его зарплаты. Судья, пожилая женщина, даже бросила на Василия осуждающий взгляд:
- Не смог сохранить семью, выгнал ее и детей из дома.
Василий вышел из здания суда в полной прострации. У него не было семьи, детей. Даже автомобиль казался ненужным железным ящиком.
Он вернулся в свой дом, который когда-то наполнялся детскими голосами, запахом пирогов и мирным гулом телевизора по вечерам. Теперь дома ужасающе тихо. Звук его собственных шагов по скрипучему полу отдавался эхом в пустых комнатах. В детской остались лишь следы: вмятина на ковре от кровати, пара забытых фломастеров, пятно на обоях. Он мог ходить по всем комнатам, мог кричать, мог плакать, его слышали только стены.
Василий жил в своем доме, как на необитаемом острове. По вечерам он варил себе картошку на большой кухне, смотрел на рисунки детей на холодильнике. Он ложился на широкую супружескую кровать, которая теперь утопала в холодной пустоте, и слушал, как поскрипывает ветка яблони о ставню в детской, думал о том, что самое страшное — это не боль, а пустота.
Мария Семеновна, надо отдать ей должное, действовала с решительностью настоящего полководца. Не прошло и месяца после суда, как она с детьми и скромным скарбом перебралась из тесной комнатки у родителей в просторную квартиру Александра Игнатьевича.
Первое время был медовый месяц, вернее, его бледная, суррогатная копия. Александр Игнатьевич был щедр: приносил конфеты, водил в кино. Детям он говорил «здравствуй, дружок» и «как дела, принцесса», но в глазах его читалось легкое замешательство, будто он не совсем понимал, откуда взялись эти два посторонних человека на его территории.
Дети, Костя и Таня, чувствовали себя в этой блестящей квартире, как в гостях. Все было чужое: и огромный телевизор, к которому нельзя было подходить, и сам хозяин в модном халате. Они разговаривали шепотом и боялись пролить компот на стол.
А потом начались будни. И оказалось, что романтический ухажёр плохо сочетается с ролью отца семейства.
Однажды за ужином Костя по привычке стал рассказывать о школьной контрольной.
— А Петька Семенов списал у меня, а я его дневник на дерево закинул…
Александр Игнатьевич поморщился, отодвигая тарелку.
— Деточка, за столом не рассказывают таких глупостей. Кушай молча.
И, обратившись к Маше, продолжил прерванный разговор:
- Так вот, начальник отдела снабжения говорит мне напрямки…
Дети быстро поняли: здесь их истории никому не интересны. Они были тихими, почти невидимыми тенями в углу чужой жизни.
Василию Петровичу в это время жилось худо. Первые полгода он не видел детей совсем. Отчаяние его было таким глубоким, что он даже начал ходить по воскресеньям в парк и часами сидеть на скамейке, глядя, как играют чужие ребятишки. Руки сами сжимались в кулаки от бессилия.
Но вот однажды, в субботу утром, раздался звонок по телефону, звонила Маша:
- Я заеду.
И через полчаса на пороге стояла Маша с детьми. Она выглядела уставшей и раздраженной.
— Забирай их на выходные. Мне… нам нужно съездить по делам.
Василий, остолбенев, мог только радостно кивать. Дети молча вошли в комнату: маленькие, какие-то съежившиеся.
— В воскресенье к семи вечера вернешь, не позже, — бросила Маша и быстро зашагала прочь, не обнимая и не целуя детей на прощание.
Когда она скрылась, дети бросились к отцу и обняли его, они так сильно соскучились по нему, по дому, по своим комнатам.
Так началась новая, удивительная жизнь. Маша «сдавала» детей Василий с завидной регулярностью. Сначала раз в месяц, потом каждые две недели. Поводы были всегда одни и те же: «у нас гости», «еду с Александром на дачу к его знакомым», «просто надо отдохнуть». Голос при этом был ровный, деловой, как будто она договаривалась об аренде садового инвентаря.
Василий не спрашивал ни о чем, жадно хватал эти подаренные часы. Он водил детей в зоопарк, кормил мороженым «пломбир», которое таяло у них на кулачках, просто сидел и смотрел, как они спят на новых кроватях, которые он купил. Это были мучительные и блаженные моменты.