Он отвел лицо, еще мгновение смотрел на нее, глаза его блестели.
— Вот видите, — прошептал он хрипловато. — А вы говорите — маршрутка, автобус.
Маша ничего не сказала, вышла из машины на тротуар, ноги были ватными.
— До завтра, Мария Семеновна, — сказал он из окна, машина плавно тронулась с места, растворившись в темноте.
Маша стояла одна у сквера, на губах еще горел его поцелуй, в груди бушевало что-то непонятное: восторг, стыд, страх и ликование. Она медленно пошла к своему дому, к спящей семье, к своей прежней жизни, которая уже, сама того не ведая, дала трещину, как на любимой чашке Василия Петровича, которую когда-то, много лет назад, он склеил так искусно, что шва почти не было видно, но пить из нее горячее уже было нельзя – могла лопнуть.
Началась у Марии Семеновны двойная жизнь, или даже тройная, потому как к ролям жены, матери и бухгалтера прибавилась еще одна – роль влюбленной и, как ей казалось, любимой женщины.
Встречи с Александром Игнатьевичем были, разумеется, тайными. Проходили они под знаком служебной необходимости. Мария Семеновна стала часто «задерживаться на сверхурочные» или «выезжать для сверки в архив». Василий Петрович лишь кивал, озабоченный своими рабочими заботами и домашними делами.
— Ты уж, Машенька, не перетруждайся, — говорил он, провожая ее утром. — Зарплата у нас и так приличная, нам хватит, а то и уходи с работы, найди что поспокойнее.
— Да я ненадолго, Вася, — отвечала Маша, избегая смотреть ему прямо в глаза.
А сама мысленно уже прикидывала, куда они сегодня пойдут. У Александра Игнатьевича была своя метода, он никогда не назначал свиданий в одном и том же месте. То это был новый ресторанчик на окраине, то загородный дом его товарища, то просто длинная прогулка на его автомобиле с остановкой в тихом лесопарке, или у него дома, но всегда как-то празднично и интересно.
Разговоры у них были особенные. Он рассказывал о поездках в Москву, о книгах, о планах «выйти из этой серой колеи» и заняться чем-нибудь «настоящим». Маша слушала, раскрыв рот. Ей казалось, что она попала в яркий, стремительный мир, полный возможностей, так не похожий на ее уютный, предсказуемый дом.
— Ты, Машенька, создана для чего-то большего, чем сводить дебет с кредитом, — говорил он, держа ее руку в своей над столом в каком-нибудь полутемном зале.
— А для чего? — спрашивала она, чувствуя, как тает под этим взглядом.
— Для красоты, для вдохновения и обожания. Ты моя муза, понимаешь?
Маша не очень понимала, что такое муза, но звучало это возвышенно и лестно.
На работе их отношения уже не были секретом. В бухгалтерии перешептывались за расчетными листами.
— Видала, Машка-то наша как расцвела? Шея вся в следах от поцелуев заграничных, как еще муж не понимает, слепой что ли?
— А я вчера их в лифте видела. Он ей что-то на ушко шепчет, а она так аж вспыхнула вся.
— А муж-то ее, никак не видит и не слышит ничего? Не догадывается?
— Счастливый, — вздыхала старшая кассирша Марфа Игнатьевна. — Неведение-то блаженство.
И действительно, Василий Петрович был счастлив в своем неведении. Он замечал только хорошее: Маша будто помолодела, чаще красится, обновки какие-то носит.
— Тебе это платьице к лицу, — одобрительно говорил он. — Хорошо, что не скупишься на себя.
А Маша в такие моменты испытывала острое жжение где-то под ложечкой, это было чувство вины. Особенно тяжело было вечером, когда дети рассказывали ей о школьных делах, а Василий Петрович, отложив газету, спрашивал:
— Ну что, как твой архив, Машенька? Все документы в порядке?
— В порядке, Вася, — бормотала она, глядя в тарелку. — Все в полном порядке.
И телефонные разговоры! Это была отдельная операция, требующая стратегического мастерства. Звонок из дома вечером был подобен разорвавшейся бомбе.
— Алло? — несся из трубки громкий, уверенный голос Александра Игнатьевича.
— Да, — сжимаясь вся, отвечала Маша, чувствуя на себе вопросительный взгляд мужа.
— Это по поводу отчета за третий квартал. Завтра к десяти, не опоздайте.
— Хорошо, я поняла, — говорила она казенным тоном и быстро вешала трубку.
— Чего он так поздно беспокоит? — хмурился Василий. — Работа и есть работа, но всему есть предел.
— Начальство, Вася, — вздыхала Маша. — Что поделаешь.
А иногда, если она была одна дома, разговоры затягивались. Он говорил ей на ухо через телефон такие слова, от которых по коже бежали мурашки, а она, краснея и бледнея, прижимала трубку так крепко, будто это была не телефонная трубка, а рука любимого.
Так и жила она между двух огней. С одной стороны – стабильный, надежный берег семьи, где все было просто, ясно и скучно. С другой – бурная, манящая река любви и обожания, где ее боготворили, где она чувствовала себя желанной и особенной. И она, как опытный мореплаватель, лавировала между этими берегами, то наслаждаясь азартом тайны, то мучаясь угрызениями совести. Но азарт, надо заметить, с каждым днем перевешивал, он был острее, слаще, похож на запретную конфету, которую так хочется съесть, даже зная, что потом может заболеть живот.
А тем временем Василий Петрович продолжал жить в своем, как выяснилось позже, стеклянном мире, который был так хрупок, что разлетелся вдребезги от одного неловкого движения.
Повод для этого движения был самый благостный: у Василия Петровича на заводе выдали премию. Сумма была приличная, не чета обычной месячной зарплате. И решил Василий Петрович устроить маленький праздник, купить торт, разных вкусняшек детям, может, даже бутылку белого полусухого, и встретить Машу с работы, чтобы вместе поехать домой и устроить семейный ужин.
Мысль эта показалась ему очень романтичной и удачной. Он даже представил себе удивленное и обрадованное лицо Машеньки.
— Вот обрадуется-то, а то все бегает, устает, а тут такой сюрприз.
Ровно в пять, по окончании смены, он сел в свой вымытый до блеска автомобиль и направился к зданию конторы, где работала его жена. Парковаться у главного входа он не стал, посчитав это нескромным, пристроился чуть в сторонке, за углом, откуда был хорошо виден выход и стал ждать.
Народ повалил из дверей потоком. Вот появились знакомые Машины коллеги из бухгалтерии, засмеялись о чем-то, пошли к остановке, вот вышел строгий начальник, а Маши все не было.
- Задерживается, — подумал Василий. — Наверное, отчет какой доделывает, труженица.
И тут он увидел, что Маша вышла не одна, рядом с ней шел высокий мужчина в щегольском светлом плаще. Это был Александр Игнатьевич. Василий Петрович знал его в лицо – видел пару раз на общих фото с Машиной работы.
- По служебным делам провожает, - подумал Василий.
Он уже хотел было выйти из машины и окликнуть Машу, как увидел нечто, от чего его рука замерла на дверной ручке.
Мария Семеновна и ее спутник остановились у тротуара. Рядом стояла синяя иномарка. Они о чем-то оживленно разговаривали. Александр Игнатьевич что-то говорил, улыбаясь, а Маша слушала, опустив глаза, и на лице ее играла та самая улыбка, которую Василий давно не видел: смущенная, девичья, сияющая.
И вот Александр Игнатьевич сделал шаг вперед, обнял Машу за плечи, совсем не по служебному, не как начальник, слегка наклонился, а Маша не отстранилась. Она подняла к нему лицо, и в следующее мгновение Василий Петрович увидел, как его жена, мать его детей, Машенька, целуется с другим мужчиной прямо на улице, возле работы.
Сначала в голове у Василия ничего не произошло. Просто картина как будто застыла, превратилась в черно-белую фотографию: синяя иномарка, мужчина в пиджаке, женщина в синем платье у него в объятьях. Потом в ушах начался нарастающий звон, будто в него ударили колоколом.
Василий не помнил, как вышел из машины, ноги несли его сами. Он подошел почти вплотную, но они его не замечали, погруженные в свой поцелуй.
— Маша, — произнес Василий Петрович. Голос его звучал странно, глухо, будто из соседней комнаты.
Парочка разъединилась с быстротой, достойной лучшего применения. На лице Александра Игнатьевича мелькнула досада и мгновенная оценка ситуации, на лице Маши мгновенно появился панический, животный ужас. Она побледнела так, что даже губы стали белыми.
— Вася… — выдавила она из себя, и это было даже не слово, а просто хриплый выдох.
Трое взрослых людей стояли на тротуаре, и минута эта длилась бесконечно. Василий Петрович смотрел на жену так, будто видел ее впервые. В этом взгляде было столько вопросов, столько немого недоверия и такой боли, что Маше стало физически плохо. Она схватилась за ручку машины, чтобы не упасть.
Александр Игнатьевич первым вернул себе дар речи. Он попытался придать лицу деловое выражение.
— Василий Петрович… Это, собственно… Вы не совсем правильно поняли ситуацию…
Василий Петрович медленно перевел на него глаза. И в этих глазах не было ни злобы, ни ярости, там была пустота, в которой утонуло все: и любовь, и доверие, и его семья.
— Молчите, — тихо сказал он. И в его тихом голосе было нечто, что заставило бравого начальника смежного отдела действительно замолчать и отступить на шаг.
Василий снова посмотрел на Машу.
— Домой, — произнес он тем же бесцветным, мертвым голосом. — Сейчас же, дети ждут.
И, развернувшись, пошел к своей Ладушке. Он шел прямо, не оглядываясь, но со стороны могло показаться, что человек этот тяжело ранен и держится на ногах лишь по инерции.
Маша стояла, не в силах пошевелиться. Александр Игнатьевич тронул ее за локоть.
— Мария Семеновна, может, мне…
— Отстаньте, — прошептала она, глядя всему удаляющейся спине мужа, которая казалась ей сейчас спиной чужого, незнакомого человека. — Ради бога, отстаньте от меня.
Синяя иномарка осталась стоять у тротуара. А серая Лада плавно тронулась с места и растворилась в вечернем потоке машин, увозя в своем металлическом брюшке невысказанную боль, немыслимое предательство и осколки того, что еще утром называлось семьей.