Жила-была в одном городе Н. семья. Не то чтобы очень известная, но вполне уважаемая. Мария Семеновна, которую все звали попросту Машей, и Василий Петрович, муж ее И двое детей, Костя и Таня. Дети уже в школу ходили, самостоятельные, во второй и четвертый класс, соответственно.
Жили они не хуже других, даже, можно сказать, лучше, потому как имели они свой собственный дом. Не комнату в коммуналке, где сосед за стеной кашляет, не квартиру, где соседи сверху караоке поют, а снизу ребенок гаммы на пианино играет, а именно отдельный дом, с палисадником. Дом этот, правда, Василию Петровичу родители отдали, когда женился, но в собственность не оформили. Домишко был, честно говоря, не ахти, но у Василия руки росли из того места, откуда надо, все умел делать: то крышу перекроет, то полы настелет, то отопление сделает и канализацию в дом проведет. Родители, правда, деньгами на все эти прелести помогали, так что молодая семья финансовое бремя несла в небольшом объеме. И через небольшой срок дом засиял, как новенький: блестели чистые окна, пахло в сенях краской и яблоками, а в палисаднике, на зависть соседям, цвели пионы.
И машина у них была, наша отечественная, Лада. Василий Петрович его по воскресеньям мыл и чистил так тщательно, будто это был не автомобиль, а хирургический инструмент.
Оба супруга работали. Василий Петрович – инженером, а Мария Семеновна – бухгалтером (*от автора – какую хочу профессию, такую и ставлю, пусть будет бухгалтер) в одной солидной конторе. Зарплаты были хорошие, в магазине не особо экономили, в долг не просили. В общем, картина получалась прямо с обложки журнала «Москвичка» (или какие теперь есть современные журналы): улыбающаяся мать, крепкий отец, нарядные дети, дом – полная чаша.
Василий Петрович был мужем образцовым: не курил, выпивал только по праздникам, да и то рюмочку для приличия. Детей в школу отводил, если Маша задерживалась, дрова колол без напоминания и баню топил или камин зимой раскочегаривал, для тепла и красоты. И любил он свою Машу, это всякий бы заметил. Взглянет на нее за столом и скажет:
— Машенька, ты у нас прямо как картиночка.
— Ну, Василий, что ты, — краснела Маша, но приятно ей было.
А Мария Семеновна, Маша, и впрямь была картиночка: волосы ухоженные, кофточка всегда свежая, на работу шла, будто на праздник. И матерью была прекрасной: уроки с детьми делала, пироги с капустой пекла по субботам. Все у нее спорилось в руках.
Но вот какая штука получается: иногда, сидит Маша вечером у окна, дети уроки учат, Василий Петрович газету читает, тишина в доме, уют, а ей тоскливо и все тут. Будто ждет чего-то, а чего – сама не знает. Посмотрит она на мужа, на газету, на тикающие часы, и думает:
- И это всё?
Жизнь, что рельсы, проложенные вперед: утром на работу, вечером домой, в субботу уборка, в воскресенье – то в гости, то в кино А душа у Маши, видите ли, требует чего-то нового, не шаблонного.
Сидит, бывало, Василий Петрович, рассказывает за ужином про модернизацию станка в цеху.
— Представляешь, Маша, шестеренка-то, которую Чернов делал, на полмиллиметра не входит, весь отдел голову ломал.
— Да уж, — говорит Маша, суп помешивая. — Интересно.
А в голове у нее вертится:
- Шестеренка, шестеренка… А где же я? Где Мария Семеновна, которая в институте стихи читала и на карнавале цыганкой была?
Однажды она сказала:
— Вася, а не махнуть ли нам на юг? Взяли бы детей, и поехали куда-нибудь, не по путевке, а сами, как автопутешественники, дикари.
Василий Петрович посмотрел на нее с искренним изумлением:
— Маша, ты чего? Машину жалко, да и дети уроки пропустят, а если на каникулах ехать, то где ночевать будем? Да и отпуск мне не дадут этим летом. Не хочу я дикарем ехать, нецивилизованно это. Лучше в июле на море в пансионат съездим, а зимой у нас тут и так как курорт: лыжи, лес, баня.
Маша вздохнула и больше не предлагала
А на работе у Марии Семеновны жизнь кипела: цифры, отчеты, авансы, балансы. И люди все разные. Вот, например, начальник смежного отдела, Александр Игнатьевич: мужчина в полном расцвете сил, в костюме от «Супербренд», с галстуком модным. Говорил он громко, смеялся заразительно и смотрел на женщин, в том числе и на Машу, как-то особенно, оценивающе-одобрительно. Не как Василий Петрович, который смотрел привычно, как на жену, мать и хозяйку, а именно как на женщину.
Как-то раз он остановил ее у кулера:
— Мария Семеновна, вы сегодня просто неотразимы. Платье это вам очень идет.
Маша смутилась:
— Да что вы, Александр Игнатьевич, платье обычное, я в нем пару недель назад приходила.
— Вам-то обычное, — загадочно сказал он, — а на вас как на королеве сидит.
И пошел себе, насвистывая, а Маша осталась у кулера, со стаканчиком в руке, и сердце у нее забилось непонятно от чего: то ли от комплимента, то ли от его нахальства, но скука, та самая вечерняя тоска, будто на миг отступила. Ей показалось, что сквозь налаженный, привычный ход ее жизни пробился лучик какого-то другого, забытого света.
Ну, а жизнь, как известно, состоит не только из отчетов и домашних забот, иногда в нее врываются всякие разные события. Так и у Марии Семеновны случилось событие – ежегодный новогодний корпоратив в ее конторе.
Вечер этот был предметом общих толков недели за две. Дамы обсуждали наряды, мужчины – предстоящее количество и качество угощения, начальство договаривалось с ведущим и музыкой. Для Маши же это был желанный просвет в цикле однообразных и скучных дней, не просто праздник, а отдых вне дома и семьи. Там будут музыканты, игристое, танцы, разговоры не о шестеренках, не о детских радостях и горестях.
Вечером, накануне, она стояла перед шкафом.
— Вася, как думаешь, синее платье или с этим узором?
Василий Петрович, погруженный в чтение новостей, поднял глаза:
— Да любое, Маша. Ты и в том, и в другом хороша, главное, чтобы не замерзла. Там, наверное, сквозняки.
Он помолчал и добавил заботливо:
— Может, теплые колготки под платье тебе надеть?
Маша вздохнула и махнула рукой, надела синее. Оно было хоть и не новое, но сидело на ней отлично, глаза казались глубокими и
И вот наступил вечер. Актовый зал Дома культуры был украшен бумажными гирляндами. Гремел джаз-оркестр, состоявший из работников планового отдела и двух машинисток. Столы ломились от закусок: там были и бутерброды всякие разные, и рулетики, и салаты, обязательно «Оливье», и даже заливное, вызывавшее всеобщее уважение.
Маша пришла с коллегами из бухгалтерии. Сначала все были немного скованы, потом выпили по бокалу игристого, провели пару конкурсов: музыка стала громче, лица вокруг оживленнее. И тут появился он – Александр Игнатьевич. Не один, конечно, с группой товарищей из своего отдела. Был он в светлом костюме, благоухал прекрасной туалетной водой.
Он сразу заметил Машу, кивнул ей через зал. Потом, когда начались танцы, подошел к ее столику.
— Разрешите пригласить самую обаятельную даму нашего учреждения? – сказал он, обращаясь ко всем, но глядя прямо на Марию Семеновну.
Подруги захихикали, подтолкнули Машу вперед, и вот она уже кружится под звуки музыки. Александр Игнатьевич держал ее уверенно, вел легко.
— Вы, я вижу, отличная танцовщица, Мария Семеновна, — сказал он, наклонясь чуть ближе.
— Да где уж там, — смутилась Маша, чувствуя, как жарко становится.
— Скромность украшает, но не в данном случае. Вы сегодня всех затмили. Это платье… Оно делает вас неотразимой, притягательной и привлекательной.
Они говорили о пустяках: о музыке, о погоде, но в его словах, в интонациях, в этом внимательном взгляде было нечто, от чего у Маши кружилась голова сильнее, чем от шампанского. Он шутил, смеялся, рассказывал анекдоты. Рядом с Василием Петровичем она чувствовала себя уютным диванчиком, рядом с этим человеком – редкой вазой, сказочной драгоценностью.
Вечер шел к концу, стали расходиться. Маша, немного уставшая, но довольная, искала глазами своих коллег, чтобы идти вместе.
— Мария Семеновна, вы куда? — раздался рядом знакомый голос.
— Да на улицу, пока маршрутки ходят, поеду.
— Какие, помилуйте, маршрутки в такой час? Я вас провожу, я за рулем и не пил.— как бы между прочим обронил Александр Игнатьевич.
- Жена с детьми уехали? – хитро улыбнулась Маша.
- Я не женат и никогда не был.
Маша хотела отказаться, сказать, что неудобно, но слова застряли в горле. И она, кивнув, пошла за ним в гардероб.
Машина его была не наша, а импортная, большая, синяя, блестящая. Он галантно открыл дверцу, в салоне пахло кожей и тем же дорогим одеколоном. Ехали сначала молча. Маша смотрела на мелькающие фонари.
— Хороший вечер был, — сказал Александр Игнатьевич, прерывая тишину.
— Да, очень, — тихо согласилась Маша.
— Знаете, Мария Семеновна, я на вас давно смотрю. Вы — не такая, как все эти канцелярские мыши. В вас есть огонек, загадка.
Маша промолчала, сердце стучало где-то в висках.
— Вот и живем, — продолжал он, будто рассуждая вслух, — делаем вид, что все нормально, работа, дом, семья. А где личная жизнь, а где волнения души и тела? Они ведь должна быть, а?
Он свернул с главной улицы в более тихий переулок и остановил машину у небольшого сквера, не доезжая до ее дома.
— Мне с вами хорошо, — сказал он просто, без пафоса.
И повернулся к ней. Лицо его было освещено тусклым светом уличного фонаря. Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом, потом медленно, как бы давая ей время отстраниться, приблизил свое лицо.
Маша отстраниться не смогла, будто паралич какой нашел. А потом было уже поздно, его губы коснулись ее губ: сначала осторожно, потом настойчивее. В ушах зазвенело, мысли смешались в один вихрь. И в этом вихре не было ни дома с палисадником, ни Василия с его теплыми колготками, ни детей, спящих сейчас в своих кроватях. Была только жгучая, запретная, пьянящая новизна этого поцелуя.