Призрак из прошлого.
После того леденящего душу разговора в ресторане, где слова Данилы повисли в воздухе ядовитой паутиной, и после того, как Алиса отправила ему обратно коробку с подарками бандеролью без единой строчки, он исчез. Не с треском, а с тихим щелчком, словно кто-то выключил звук в его части мира. Телефон молчал. Родители в своих редких звонках спрашивали мимоходом: «А Данила не выходил на связь? Говорил, в командировку собрался», — и Алиса, стиснув зубы, отвечала: «Нет, мам, не звонил». Ложь была горькой, но необходимой — щитом для их спокойной, наивной реальности. Они продолжали общаться с дочерью звонками, редкими посылками и небольшими суммами денег.
Девушки выдохнули и постарались забыть этот неприятный инцидент. Не с облегчением, а с усталой осторожностью зверей, миновавших капкан. Жизнь продолжалась по своему отлаженному графику. Они втроём — она, Ира и их общая крепость под названием «независимость» — постарались забыть. Задвинуть этот момент жизни в самый дальний угол памяти и придавить тяжёлыми ящиками повседневных забот. Учёба, работа, бесконечные расчёты бюджета — этот отлаженный механизм не оставлял времени на отравляющие воспоминания.
Тот вечер в кафе «У Марфы» начинался как терапия. Мягкий, приглушённый гул разговоров, похожий на отдалённый прибой. Знакомые лица постоянных посетителей. Ленивое, убаюкивающее шипение кофемашины. И главное — запах. Не просто выпечки, а именно гречневого печенья Марфы Савельевны, с тёплыми нотами мёда и корицы, которое она пекла по рецепту, унесённому ею, казалось, из самой древней, доброй сказки. Этот запах был синонимом безопасности.
Алиса, сменившаяся с утренней смены, осталась помочь Ире на кухне. Они стояли у посудомоечной машины, передавая друг другу ещё тёплые, блестящие тарелки. В этот момент между ними царила тихая, уставшая гармония. Ира бормотала под нос похабную частушку, Алиса улыбалась уголками губ. Это был их мир. Хрупкий, пахнущий моющим средством и печеньем, но их.
И вдруг этот мир опять взорвался.
Дверь с улицы распахнулась не со звоном колокольчика, а с резким, властным порывом, впустившим внутрь не просто клиентов. Это была волна. Волна холёной самоуверенности, громкого смеха, перебивающих друг друга голосов и густого, сладковато-удушающего шлейфа дорогого парфюма, который въелся в воздух, как пятно.
Впереди всех, как носовая фигура на роскошном корабле, шёл Марк Романов. Он не заходил. Он входил, заполняя собой всё пространство у входа, словно его появление было событием государственной важности. Дорогой свитер, нарочито небрежно наброшенный на плечи пиджак, джинсы, купленные за бешеные деньги, с идеальными потёртостями. За ним гуськом, как верные гончие, потянулись его спутники — такие же молодые, красивые, громкие. Золотая молодёжь столицы. Его свита. Мажоры. Прожигатели жизни и родительских денег.
— Марфушка, родная! — его голос, громкий, бархатистый, привыкший быть центром вселенной, перекрыл весь гул зала. — Самого лучшего кофе на всю нашу непутёвую компанию! И место, где мы не будем никому мешать… или наоборот, будем, но вам понравится!
Марфа Савельевна, невозмутимая, как скала, лишь кивнула едва заметно в сторону свободного стола у окна, не удостоив его лишним взглядом. Но Алиса, ещё не подняв глаз, почувствовала. Знакомый, леденящий холодок побежал у неё по спине — инстинктивная реакция на хищника. Она сделала шаг назад, к дверному проёму кухни, пытаясь раствориться, стать частью интерьера. Но было поздно.
Его взгляд, скользящий по залу в поисках объекта для следующей шутки или демонстрации могущества, наткнулся на её фигуру. Задержался. Пробежался по зачесанным в небрежный хвост волосам, по простой чёрной водолазке, по скромному фартуку с вышитой веточкой рябины — единственным украшением и фирменным знаком заведения. И зацепился.
В его карих, слишком блестящих глазах, как на экране, промелькнули кадры: искра любопытства к новой девушке, короткая вспышка обработки данных («Я её где-то видел»), и наконец — осознание. Острое, хищное, полное гадливого восторга. Уголки его губ медленно поползли вверх в улыбке, от которой кровь стынет в жилах.
— Сто-о-оп, стойте все! — протянул он, и в кафе воцарилась мертвая тишина. Его друзья обернулись, как синхронизированный кордебалет, предвкушая спектакль. — Кого я вижу? Неужто сама… Волкова? Алиса Волкова? Из нашей школы? Та самая «снежная королева», что весь городок своим величием заморозила? И ты в столицу перебралась! Не ожидал!
Он сделал несколько медленных, развязных шагов в её сторону, сокращая дистанцию с неприличной лёгкостью, нарушая её личное пространство так же привычно, как делал это когда-то в школьных коридорах.
— Ну надо же, судьба-злодейка, — его голос стал притворно-задумчивым, сладким, как сироп. — Сиротку, которую Соколовы из жалости к себе забрали. И где нашли-то? В самом богемном месте города. В детдоме. Кафешкой подрабатываешь? Ну да, кто ж ещё тебя возьмёт… Ты ж, милая, на большее и не годишься.
Воспоминание ударило, как обухом по голове. Седьмой класс. Полутемный пустой коридор после уроков. Он, уже тогда окружённый свитой, преградил ей путь. Глаза — такие же блестящие, полные скучающей жестокости. Тогда это называлось «экспериментом»: как далеко можно зайти с тихой, нелюдимой «снежной королевой»? Он начал с «невинных» шуточек, потом «случайно» задел плечом, потом сказал это. Что-то гнусное, низкое, про её прошлое, про то, что она «никому не нужный прицеп», «сирота казанская». Что-то в ней тогда сорвалось. Не страх. Ярость. Чистая, первобытная, отчаяние загнанного в угол зверя. Её ладонь сама вырвалась вперёд и со всей дури врезалась в его нагло ухмыляющееся лицо.
Звон той пощёчины, казалось, до сих пор висел в воздухе между ними. Последствия были долгими и грязными. Травля, организованная его приспешниками. Грязные надписи на её шкафчике. Сплетни, которые он же и распускал, делая из неё то сумасшедшую, то доступную. Но она выдержала. Не заплакала, не убежала из школы, не побежала жаловаться. Она просто стала ещё тише, ещё холоднее, превратившись в идеальную, непробиваемую статую. А он, удовлетворив своё любопытство и поняв, что сломать её не так-то просто, в итоге «снял осаду», потеряв интерес. Она была трофеем, который не дался, и он махнул рукой.
И вот он здесь. В её крепости. С тем же взглядом, который выносил приговор: ты — никто, и место твоё тут, в пыли. Нищебродка!
— Слышал, ты брату нашему, Данилке, тоже пощёчину нравственную влепила? — он присвистнул, насмешливо, обводя взглядом свою публику, убеждаясь, что все ловят каждое слово. — Ох, и крутой же у вас там в семейке нрав. Всех подряд «бирукешками» награждаешь. Настоящая королева боевых искусств.
Его дружки захихикали — придушенный, подхалимский смешок. Ира, стоявшая в дверях кухни, сжала кулаки так, что костяшки побелели. Её лицо, обычно живое и выразительное, стало багровым от ярости. Марфа Савельевна бросила на Марка тяжёлый, предупреждающий взгляд, полный такого немого презрения, что мог бы сжечь на месте обычного человека. Но Марк был не обычным. Он был центром своей вселенной и не видел ничего за её пределами.
Алиса не отвечала. Она стояла, выпрямившись во весь свой невысокий рост, сжимая в руках стопку чистых тарелок. Пальцы побелели от напряжения, но стопка не дрогнула. Внутри неё всё кричало, рвалось наружу, требовало снова заехать ему по этой наглой физиономии. Но она была не в школе. Она была на работе. И эта работа, этот островок её честно заработанного покоя, был дороже любого сиюминутного, животного удовлетворения.
— Кофе будет готов через пять минут, — произнесла она. Голос. Её собственный голос. Он прозвучал ледяным, абсолютно ровным, лишённым каких-либо интонаций. В нём не дрогнула ни одна нота, ни один мускул. — Прошу занять ваш столик. Вы мешаете другим гостям.
И она подняла на него глаза. Её взгляд, серый и бездонный, как омут в лесном озере, встретился с его насмешливым, ожидающим взглядом. В нём не было ни страха, ни гнева, ни даже ненависти. Было пустое, безразличное презрение. Такое, каким смотрят на букашку, выползшую на тротуар. Оно обожгло его сильнее, чем крик или слёзы. Он привык, чтобы его либо боялись, либо лебезили перед ним. А это… это было игнорированием его самого как значимой величины.
Марк смутился. Марк! Смутился! Его уверенная ухмылка сползла, глаза на секунду потеряли фокус. Он ожидал паники, испуга, может быть, новой вспышки того самого дикого гнева. Но не этого… профессионального отпора. Он привык покупать и запугивать, а тут наткнулся на стену, которую нельзя было ни купить, ни сломать криком.
— Да… ладно, — буркнул он, первым отводя взгляд, и с раздражением, будто отмахиваясь от назойливой мухи, махнул рукой своей компании. — Идёмте, а то здесь, блин… пахнет бедностью и высокомерием.
Они устроились за своим столом, снова заполнив зал громким, неприятным смехом и разговорами на повышенных тонах, но первое, самое опасное напряжение спало. Марк больше не смотрел прямо в её сторону, но Алиса чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, пристальный, будто пытающийся понять, из какого же материала сделана эта стена.
Она развернулась и ушла на кухню. Только за тяжёлой деревянной дверью, которая с глухим стуком отделила её от зала, она позволила себе вздрогнуть. Она поставила стопку тарелок на стол с чуть более громким звуком, чем обычно. Пальцы слегка дрожали. Ира тут же была рядом, её сильные, жилистые руки обхватили Алису за плечи.
— Тварь конченая, — выдохнула Ира, и её шёпот был полон такой немой ярости, что, казалось, воздух вокруг зарядился статикой. — Хочешь, я сейчас выйду и оболью его этим только что сваренным чёрным кофе? Кипящим. Говорю же, Марфа не заметит.
— Не надо, — тихо, но очень чётко сказала Алиса. Она сделала глубокий вдох, выдыхая вместе с воздухом остатки дрожи. — Он этого и хочет. Драмы. Внимания. Победы, пусть даже такой грязной. Он игрушку потерял и теперь, когда нашёл, пытается её снова завести, дёргая за самые больные нити. Не дадим. Не сыграем в его игру.
Она подошла к маленькому окошку над раковиной, выходящему в их тёмный, глухой дворик-колодец. Ещё один призрак из прошлого материализовался. Пришёл незваным, наглым гостем прямо в её новую жизнь, в её крепость. Но, глядя на своё бледное отражение в чёрном стекле, она понимала: он был таким же, каким и остался — пустым, шумным, опасным лишь до тех пор, пока его боятся.
Она повернулась, подошла к кофемашине, взяла в руки тяжёлый металлический питчер. Включила кофемолку. Ровный, мощный гул заполнил пространство. Она глубоко вдохнула аромат свежемолотых зёрен — запах её настоящей, сегодняшней жизни. И начала готовить заказ для стола у окна.
Каждое её движение было выверенным, точным, экономичным. Взбивание молока в идеальную бархатную пену. Аккуратная разливка по чашкам. Она поставила чашки на поднос. Руки были устойчивы, как скала. Он мог называть её «сироткой», «нищебродкой», мог пытаться уколоть прошлым. Но она больше не была той беззащитной девочкой, которую можно было загнать в угол. Она была Алисой, которая выстояла раз, выстоит и сейчас. Её мир, выстроенный собственными руками, кирпичик за кирпичиком, из пота, упрямства и воли, не рухнет от наглого взгляда сына олигарха.
Просто теперь она знала наверняка: ветер из прошлого иногда задувает и сюда. В самые, казалось бы, защищённые гавани. И это знание не пугало. Оно заставляло крепче сжимать руки на штурвале. Значит, фундамент её крепости нужно закладывать ещё глубже, а стены возводить ещё выше. И ни один призрак, каким бы громким и наглым он ни был, не сможет в них пробить брешь.