В предыдущей части:
ГЛАВА 4:
В комнате, где Квентин Дорвард утром перекусывал, его ждал рыцарь. Это был один из тех людей, про которых король Людовик XI говаривал: Эти ребята держат в руках судьбу Франции! Ему доверяли самое ценное – жизнь короля.
Шотландская гвардия, знаменитый отряд стрелков, появилась стараниями Карла VI. У него были причины окружать себя наемниками-иностранцами. Во Франции тогда было неспокойно. Карл VI потерял контроль над половиной страны, а дворяне, даже те, что остались верны королю, всё равно вызывали подозрения. Доверять охрану своей персоны своим же подданным было бы верхом наивности.
А шотландцы? Они вечные враги англичан, старые друзья и союзники Франции. Пусть и небогатый народ, но смелый и преданный. Шотландия всегда была полна искателей приключений, готовых рисковать жизнью. Шотландские дворяне, хоть их и было немного, ценились высоко. Они имели право находиться рядом с королем, а их малочисленность исключала возможность бунта.
Французские короли тоже не дураки. Они всячески показывали свою благосклонность к этим отборным иностранным войскам, щедро платили им. А те, как и все солдаты, деньги не копили, а тратили, стараясь соответствовать своему положению.
Все шотландские стрелки пользовались дворянскими привилегиями, что, конечно, льстило их самолюбию и поднимало их авторитет в глазах французов.
Стрелок был одет как на праздник и вооружен до зубов. На голове – шотландская шапочка с перьями, прикрепленными серебряной пряжкой в виде богоматери. Эти пряжки шотландской гвардии подарил сам король. Как-то раз на него нашло что-то вроде религиозного помешательства, и он посвятил мечи своей гвардии пресвятой деве.
Латный воротник, налокотники и нагрудник были из отличной стали, украшенной серебром. Кольчуга сверкала, как иней на солнце.
Поверх доспехов – широкий камзол из дорогого голубого бархата, с разрезами по бокам, как у герольдов, и с вышитыми серебром Андреевскими крестами на спине и груди. Наколенники и набедренники из чешуйчатой стали. Кованые стальные сапоги надежно защищали ноги. Справа – широкий кинжал с названием Милость божья, слева – тяжелый двуручный меч на богато расшитой перевязи.
Впрочем, когда Дорвард вошёл, Людовик Меченый снял меч и держал его в руках. Правила службы были строги: с мечом нельзя расставаться ни на секунду.
Дорвард, как и любой шотландец того времени, с детства знал толк в оружии и доспехах. Но он должен был признать, что такого бравого и хорошо вооруженного воина, как его дядя Людовик Лесли, он еще не встречал. Правда, от этого свирепого вида дядьки он невольно отшатнулся, когда тот попытался его обнять. Дядя поцарапал ему щеки своими колючими усами и поздравил с прибытием во Францию, а потом стал расспрашивать, какие новости племянник привез из Шотландии.
– Ничего хорошего, дядюшка, – ответил Дорвард. – Но я рад, что вы меня так быстро узнали!
– Да я бы тебя, мальчуган, хоть на краю света узнал! – засмеялся Лесли. – Садись, садись, дружок! И если у тебя новости печальные, мы их вином запьем. Эй, хозяин! Неси нам вина, да самого лучшего! Живо!
В тавернах возле Плесси французская речь с шотландским акцентом была обычным делом. Хозяин засуетился и в мгновение ока поставил на стол бутылку шампанского. Дядюшка выпил полный стакан, племянник только пригубил из вежливости. Он извинился, сославшись на то, что уже достаточно выпил.
– Это было бы уважительной причиной для твоей сестры, – сказал Меченый. – А тебе, если ты хочешь носить бороду и стать воином, бояться нечего. Ну, выкладывай свои шотландские новости, что в Глен-Хулакине творится, как моя сестра поживает?
– Она умерла, дядюшка, – печально ответил Квентин.
– Умерла? – удивился Меченый. Больше удивился, чем огорчился. – Да она же на пять лет моложе меня! А я себя отлично чувствую. Умерла, говоришь? Вот те на! Я, чтоб ты знал, почти не болею. Ну, разве что голова с похмелья побаливает после хорошей гулянки. Так, значит, сестра умерла. А твой отец, конечно, уже женился?
Дорвард не успел ответить, но дядя, решив, что по выражению лица племянника угадал ответ, выпалил:
– Как, еще не женился? Да я готов был поклясться, что Аллан Дорвард без жены не проживет! Он любил порядок в доме, да и на хорошеньких женщин поглядывал, хоть и слыл человеком строгих правил. Но… Погоди.
– Матушка овдовела больше года назад, еще во время разгрома Глен-хулакина! Отца, двух дядей, двух старших братьев, семерых других родственников, управляющего, менестреля и шестерых слуг убили, когда они защищали замок от нападения Огилви. От Глен-хулакина камня на камне не осталось.
– Да это настоящий разгром! Эти Огилви всегда были опасными соседями. Какое горе! Впрочем, война есть война. Когда это случилось?
Людовик Лесли залпом выпил большой стакан вина и покачал головой, когда племянник сказал, что вся его семья погибла в прошлом году, в день святого Иуды.
– Вот видишь! – воскликнул воин. – В этот же день я с двадцатью товарищами напал на замок Черная Скала, который принадлежал Амори Железной Руке. Слыхал про такого? Я раскроил ему голову на пороге его собственного дома и добыл столько золота, что из него получилась вот эта цепь. Она, кстати, раньше была вдвое длиннее. Да, это напомнило мне об одном богоугодном деле. Эндрю! Эй, Эндрю!
В комнату вошёл телохранитель в форме шотландских стрелков. Почти такой же, как у начальника, только панцирь попроще, без набедренников, на шапке нет перьев, а камзол не бархатный, а суконный. Меченый снял с шеи толстую золотую цепь, отломил от неё кусок дюйма в четыре длиной и отдал слуге.
– Отнеси это в монастырь святого Мартина, моему другу отцу Бонифацию, – сказал он. – Передай ему поклон и мою просьбу помолиться за упокой душ моего брата, сестры и других родственников. Скажи, что их души могут скоро освободиться из чистилища. Тогда пусть помолиться и о том, чтоб предать анафеме весь род Огилви из графства Ангюс. Слышишь, Эндрю? Понял меня?
Слуга кивнул.
– И смотри, не вздумай эту цепочку пропить! Я тебя высеку так, что кожи не останется. Вот, выпей и иди.
Он наполнил стакан до краев и подал его слуге, а тот залпом выпил вино и пошел исполнять приказание.
– Ну, племянник, рассказывай, что с тобой случилось?
– Я дрался, пока всех не перебили. Потом потерял сознание от раны.
– Это ерунда, не страшнее, чем у меня. – Людовик Меченый показал на шрам, обезобразивший его лицо.
– В моей семье Огилви оставили слишком глубокую борозду. Матушка, увидев, что я жив, упросила их пощадить меня. Один монах из Абербротока перевязал мне рану и перенес в безопасное место. Но за это матушка дала обещание, что я стану монахом.
– Монахом?! – возмутился Лесли. – Со мной такого никогда не было! Да и в голову никому не приходило сделать из меня монаха! Если бы не грамота, которая мне никогда не давалась, не псалмы, которых я не перевариваю, да не одежда, терпение которой у меня нет, из меня бы вышел отличный монах. Ну да ладно. А тебя, оказывается, чуть не упекли в монахи? Зачем это?
– Чтобы род моего отца угас вместе со мной в монастыре или в могиле, – ответил Дорвард.
– Ясно. Хорошо придумано! Только они могли и прогадать. Я знал одного каноника, Робера, который сбежал из монастыря и стал начальником отряда вольных стрелков. И подружка у него была – глаз не отвести! Нет, племянник, на монахов нельзя полагаться. Они в любой момент могут превратиться в солдат. Так-то, дружок. Рассказывай дальше.
– Рассказывать больше нечего. Чтобы избавить матушку от ответственности, я поступил в монастырь, надел рясу послушника и подчинился всем правилам, выучился грамоте.
– Грамоте?! – удивился Меченый. – Невероятно! Никто из Дорвардов и Лесли этого не умел! Я, например, не представляю, как можно писать. Как они тебя этому научили?
– Сначала было трудно, потом стало легче. Я был слаб после ран, да и хотелось угодить отцу Петру. А потом матушка умерла. Как только я поправился, я сказал отцу Петру, что не могу быть монахом. Мы решили, что я должен уйти. Чтобы не навлечь на него гнев Огилви, надо было сделать вид, что я сбежал, и, чтобы побег выглядел правдоподобно, я украл сокола аббата. На самом деле я ушел с разрешения, у меня есть даже свидетельство.
– Это хорошо, очень хорошо. – Король не любит беглых монахов. А как у тебя с деньгами? Небось, карман не оттягивают?
– Если честно, то у меня почти ничего нет, – сказал Дорвард. – Горсть серебра.
– Плохо. Знаешь, я не умею копить деньги. Но у меня всегда найдется какая-нибудь безделушка, которую можно продать. И тебе советую так делать. Может быть, ты спросишь меня, где я их беру? – спросил Людовик Меченый, потряхивая своей золотой цепью. – Они на деревьях не растут. Но их можно добыть там же, где и я – на службе у французского короля. Только нужно быть смелым и не бояться опасности!
– Говорят, будто двор герцога Бургундского богаче французского, что служить у него почётнее. Бургундцы – отличные воины.
– Ты рассуждаешь, как мальчишка. Я и сам таким был, когда сюда приехал. Думал, увижу короля, сидящего под балдахином в золотой короне, пирующего с рыцарями. Глупости! Политика – вот в чем сила! Политика – это искусство воевать чужим оружием и платить своим войскам из чужого кармана. Наш король – мудрейший из всех правителей!
– Но это не ответ на мой вопрос. Я хочу устроиться на службу, где я мог бы прославиться.
– Я тебя понимаю. Герцог Бургундский – смельчак, горячий и вспыльчивый. Но ты думаешь, что, служа у него, ты сможешь выделиться? Если ты чужой, тебе ничего не светит: ни чина, ни земли, ни денег. Все это достается только тем, кто защищает этих своих! – ответил Меченый. – Король Людовик рассуждает так: Ты, крестьянин Жак, паши землю, а мои шотландцы будут за тебя сражаться. А вы, герцоги и графы, умерьте свою храбрость, а то она может повредить вашему государю. Вот мои наемники, вот моя гвардия, вот мои шотландские стрелки и мой верный Людовик Меченый. Они будут драться не хуже вас. Теперь тебе понятно, где лучше искать счастья и славы?
– Понятно, дядюшка. Только зачем такая служба, где нет опасности? Сидеть в крепости – это жизнь для лентяев.
– Клянусь святым Мартином Турским, да в тебе кровь Лесли кипит! Слушай, племянник, и запомни: не проходит и дня, чтобы нам не давали заданий, за которые можно получить и славу, и деньги. И самые опасные дела делаются не только днем. Я мог бы тебе рассказать не одну историю о замках, о пленных и о том, кто подвергался страшной опасности и получал за это награды поболее, чем у герцогских головорезов.
– Говорят, что такие дела могут быть бесчестными.
– За кого ты меня принимаешь? Пусть я и не учился в монастыре, но я – брат твоей матери, Лесли, честный человек! Я бы никогда не предложил тебе ничего бесчестного!
– Верю вам, дядюшка. Ведь вы мой единственный родственник. Но правда ли, что у короля здесь, в Плесси, такой странный двор? Что при нём нет дворян, а развлекается он со слугами и советуется с неизвестными людьми? Что он унижает дворян и покровительствует плебеям?
– Ты говоришь, как ребенок, и поешь старую песню на новый лад. Если король пользуется услугами цирюльника Оливье, который что-то делает лучше всякого пэра, разве государство от этого не выигрывает? Или если он поручает арест бунтовщика Тристану, разве не лучше, чем поручать это герцогу, который, чего доброго, пришлет королю вызов? И если он поручает дело мне, то это просто потому, что я исполню приказ, а не провалю, как какой-нибудь коннетабль.
Разве это не доказывает его мудрость? А главное, такой господин – находка для нас, искателей счастья, которые должны служить там, где их ценят и награждают. Людовик умеет выбирать людей и давать ношу по плечу. Это же не кастильский король, который умер от жажды, потому что рядом не оказалось кравчего. А! Звонят у святого Мартина! Мне пора в замок. Завтра приходи к подъёмному мосту в восемь часов утра. Да смотри, иди посередине дороги, а то угодишь в капкан. Скоро ты увидишь короля и сам его оценишь… Прощай!
С этими словами Меченый выбежал из комнаты, забыв заплатить за выпитое вино. А хозяин постеснялся ему напомнить.
Дорвард пошел прогуляться по берегу реки Шер. Он хотел разобраться в своих мыслях и принять решение. Свидание с дядей не рассеяло его сомнений.
Его воспитание вряд ли способствовало развитию нежности или возвышенных чувств. Как и все его родные, он считал охоту главным удовольствием, а войну – единственным достойным занятием.
С малых лет Дорвардам твердили, что их первейший долг – стойко переносить удары судьбы и беспощадно мстить феодалам, почти полностью истребившим их клан. Даже в мести, которую они считали актом правосудия, Дорварды проявляли великодушие и милосердие. Наставления старого монаха, услышанные Квентином в дни болезни и невзгод, тронули юношу глубже, чем кто-либо мог ожидать, и заронили в его сердце первые семена осознания долга перед ближними.
Учитывая царившее в ту эпоху невежество, всеобщее преклонение перед воинской доблестью и особенности воспитания Дорварда, можно утверждать, что его представление о моральном долге было выше, чем у многих его современников.
Встреча с дядей оставила у Квентина горькое чувство разочарования. Он так надеялся на эту встречу! Вести о Людовике Лесли время от времени доносили в Глен-Хулакин паломники, странствующие торговцы или воины-инвалиды. Маленький Квентин с замиранием сердца слушал рассказы о подвигах и неслыханной храбрости дяди. Детское воображение рисовало яркий образ отважного и прославленного героя, чьи деяния воспевали менестрели, рыцаря без страха и упрека, который мечом и копьем добывал себе короны и завоёвывал сердца королевских дочерей. И вот теперь этому мифическому образу предстояло рухнуть, а рыцарские достоинства дяди – подвергнуться сомнению.
Квентин, воспитанный в глубоком почтении к старшим, ослепленный детской любовью к дяде и чувством долга перед памятью горячо любимой матери, не мог увидеть в брате своей матери обыкновенного наёмника, ничем не лучше и не хуже большинства представителей этой профессии, во множестве наводнявших тогда Францию и представлявших собой одно из ее многочисленных бедствий.
Меченый не был жесток от природы, но привык относиться к человеческой жизни и страданиям с равнодушием. Невежественный, жадный до наживы и не слишком разборчивый в средствах, он в то же время был удивительно щедр, когда дело касалось удовлетворения его собственных страстей. Привычка думать только о себе и заботиться лишь о собственных нуждах и интересах превратила его в законченного эгоиста.
Короче говоря, Меченый был самым обыкновенным, невежественным, грубым и себялюбивым солдатом, смелым и решительным в исполнении приказов, но не признававшим ничего, кроме формального соблюдения церковных обрядов, которое иногда скрашивалось весёлыми попойками с отцом Бонифацием, его духовником и первым приятелем.
Несмотря на природную хитрость и проницательность, благодаря которым Меченый в совершенстве изучил характер своего государя и умело ему льстил, он был настолько недалёк, что не мог рассчитывать на повышение. Людовик всегда был особенно ласков и милостив к Меченому, но тот оставался простым рядовым шотландской гвардии.
Хотя Квентин еще не успел составить полного представления о характере дяди, равнодушие, с которым тот отнёсся к гибели семьи его зятя, произвело на юношу тягостное впечатление. Его также удивило, что столь близкому родственнику не пришло в голову предложить ему денег, в которых он так остро нуждался. Если бы не великодушие дядюшки Пьера, ему пришлось бы просить помощи у Лесли.
Что бы ни случилось, – думал Дорвард, – у меня оставалась бы надежда на поддержку дяди. А теперь, после этой встречи, я лишился и этой надежды. Какой-то купец, совсем незнакомый человек, отнёсся ко мне с большим участием, чем родной брат моей матери, мой земляк, да еще и дворянин. Право, можно подумать, что этот шрам, обезобразивший его лицо, вытеснил из него всю благородную шотландскую кровь.
Дорвард сожалел о том, что ему не удалось расспросить дядю о таинственном дядюшке Пьере. Меченый засыпал его разными вопросами, а неожиданный звон колокола святого Мартина так внезапно прервал их разговор, что для этого не нашлось подходящего момента.
Этот старик кажется грубым и суровым, а язык у него острый и злой, но он великодушен и щедр, – думал Дорвард. – Такой человек лучше черствого и равнодушного родственника. Лучше добрый чужой, чем свой, да чужой, – как говорит наша шотландская пословица. Обязательно найду его. Это будет несложно, если он так богат, как говорит хозяин. По крайней мере, он даст мне дельный совет. А если ему, как купцу, приходится ездить по чужим краям, почему бы мне не поступить к нему на службу? У него встретится не меньше приключений, чем на службе у короля Людовика.
Пока эти мысли роились в голове Квентина, тихий голос, который порой звучит в нашем сердце независимо от нашей воли, шептал ему о сладкой надежде: а вдруг, быть может, и обитательница башенки, незнакомка с лютней и шарфом, присоединится к ним в этих странствиях?
В этот момент Дорвард поравнялся с двумя прохожими – почтенными и, по всей видимости, зажиточными горожанами из Тура. Почтительно поклонившись им, он вежливо спросил, как найти дом дядюшки Пьера.
– Простите, кого вы ищете? – переспросил один из незнакомцев.
– Дядюшку Пьера, сударь. Он торгует шелком и развел вон ту рощу, – ответил Дорвард.
– Да ты, парень, совсем обнаглел! – строго заметил незнакомец, стоявший ближе к нему.
– И выбрал неудачный предмет для своих шуток! – добавил другой еще более строгим тоном. – Турский синдик не привык к такому обращению со стороны приезжих оборванцев.
Квентин был настолько удивлен тем, что его простой и вежливый вопрос вызвал такую гневную реакцию, что даже не обиделся на грубость ответа. Он молча проводил взглядом удаляющихся незнакомцев, которые ускорили шаг и постоянно оглядывались на него, словно опасаясь преследования.
Крестьяне, которые вначале испуганно отшатнулись от него, теперь, оказавшись на безопасном расстоянии, разразились бранью и бросили в след ему град камней, которые, впрочем, не долетали до цели. Продолжая свой путь, Квентин стал подозревать, что-либо он стал жертвой злых чар, либо жители Турени – самый грубый, глупый и негостеприимный народ во всей Франции. Последовавшие вскоре события подтвердили его последнее предположение.
У берега быстрого и живописного Шера росла группа каштанов. Под деревьями столпились крестьяне, неподвижно смотревшие наверх. Квентин, движимый любопытством, ускорил шаг и увидел в ветвях каштана повешенного, находящегося в предсмертных судорогах.
– Почему вы не перережете верёвку? – воскликнул юноша.
Один из крестьян повернул к нему свое бледное, искаженное страхом лицо и молча указал на вырезанный на коре дерева символ лилии. Ничего не понимая, Дорвард вскарабкался на дерево, достал свой нож и перерезал верёвку.
Но его благородный поступок вызвал неожиданную реакцию. Крестьяне, вместо того чтобы помочь ему, разбежались в страхе, боясь, что их сочтут сообщниками. Тело упало на землю, и Квентин убедился, что человек мертв. Тем не менее он попытался привести его в чувство: снял петлю, расстегнул одежду и стал брызгать водой в лицо.
Он был так поглощён этим занятием, что не слышал громких криков на непонятном языке. Внезапно его окружили незнакомые люди и схватили за руки. Перед ним сверкнул нож.
– Ах ты, слуга дьявола! – закричал один из мужчин на ломаном французском языке. – Убил его и хочешь ограбить! Но ты у нас в руках и ответишь за это!
Со всех сторон засверкали ножи. Дорвард увидел, что окружен свирепыми людьми, смотрящими на него, как волки на добычу.
Но он не растерялся.
– Что вы делаете? – воскликнул он. – Если это ваш друг, я перерезал верёвку, на которой он висел. Постарайтесь вернуть его к жизни.
Женщины окружили умершего. Убедившись, что все усилия тщетны, они подняли отчаянный крик и стали рвать на себе волосы. Мужчины раздирали одежду и посыпали голову землей. Увлекшись церемонией, они забыли о Дорварде. Самым разумным было бы уйти, но любопытство взяло верх.
Дорвард готов был принять их за сарацин, но тут послышался топот копыт, и на них налетел отряд французских солдат.
Вопли ужаса сменили погребальные рыдания. Мгновенно мертвое тело оказалось на земле, а толпа бросилась врассыпную.
– Бей язычников! Дави их!
Квентина тоже схватили и связали.
Он узнал в начальнике угрюмого спутника дядюшки Пьера.
– Эй, Птит-Андре и Труазешель! деревья ждут… Покажите этим нехристям, что значит мешать правосудию короля!
Труазешель и Птит-Андре спешились. У каждого на седле висела связка веревок. На каждой была готовая петля. Дорвард закричал, напомнил о встрече утром, заверил, что не имеет ничего общего с этими людьми.
Но начальник, не обращая внимания на его слова, повернулся к крестьянам и спросил их, был ли этот молодец с бродягами.
– Был! Он перерезал верёвку, на которой по приказу короля висел бездельник!
– А я видел, как их шайка грабила нашу ферму! – добавил другой крестьянин.
– Хватит и того, что он осмелился спасти приговоренного к смерти изменника, – сказал начальник. – Труазешель, Птит-Андре, за дело!
– Выслушайте меня! Не дайте умереть невинному!
– Бедняга бредит! Труазешель, скажи ему напутствие перед смертью!
Прево уехал, Квентин с отчаянием смотрел вслед. Он огляделся вокруг и был поражен хладнокровием своих товарищей, по несчастью. Они ждали смерти с невозмутимым спокойствием. Ожидание придало бледности их лицам, но страх не исказил их черты.
Палачи приступили к делу с поспешностью, находили удовольствие в исполнении обязанностей.
Один был высок и сухощав, степенен, носил четки и любил латинские изречения. Другой – маленький и жизнерадостный, обращался к жертвам с ласковыми словами. Людовик называл одного Демокритом, другого Гераклитом, а начальник окрестил одного «Жан-кисляй», а другого – Жан-зубоскал.
Несмотря на разнообразие талантов, они внушали безграничную ненависть. Все сомневались, кто из них ужаснее: Труазешель или Птит-Андре. Оба они по праву заслужили пальму первенства среди палачей Франции, за исключением Тристана Отшельника и Людовика XI.
Труазешель тронул Квентина за плечо и провозгласил: Beati qui in Domino moriuntur!.
Птит-Андре сказал: - Мужайся, сынок! Если довелось сплясать – надо плясать веселей!
Юноша взглянул на палачей. Они стали подталкивать его к дереву.
В эту минуту он сказал: - Если здесь есть добрая душа, пусть передаст Лесли, что его племянника убили!
В этот момент подошел один из шотландских стрелков.
– Если этот юноша – шотландец, я не допущу, чтобы его повесили!
– Но мы должны выполнить приказ, – ответил Труазешель и потащил Дорварда за руку.
– Чем комедия короче, тем она лучше, – добавил Птит-Андре и подхватил Квентина с другой стороны.
Но Квентин вырвался и оказался возле стрелка.
– Спаси меня, земляк! – воскликнул он на родном языке. – Именем Шотландии и святого Андрея, заступись!
– Именем святого Андрея клянусь, что им удастся схватить тебя, только переступив через мой труп! – сказал стрелок, обнажая меч.
– Перережь веревки!
Один взмах – и пленник свободен. Он выхватил алебарду и закричал:
– Теперь подходите, если посмеете!
Палачи начали перешептываться. Птит-Андре ускакал за Прево.
– Нас хватит, чтобы разбить гордых шотландцев, – сказал один из солдат Труазешелю.
Но исполнитель остановил его и вежливо сказал:
– Вы наносите оскорбление Прево, вмешиваясь в дело, порученное ему королем. И молодому человеку вы едва ли оказываете услугу. Из пятидесяти случаев быть повешенным, которые ему ещё представятся в жизни, вряд ли хоть раз он будет так хорошо подготовлен к смерти, как сейчас.
– Если мой соотечественник разделяет это мнение, я отдам его вам, – ответил стрелок с улыбкой.
– Нет, нет! Уж лучше отрубите мне голову!
– Вы слышите, как он кощунствует? Всего минуту назад он был готов отправиться в путешествие, а теперь не хочет и властей признавать!
– В чем провинился этот юноша?
– Он осмелился вынуть из петли тело преступника!
– Это правда? – строго спросил Дорварда стрелок.
– Я увидел человека в предсмертных судорогах и перерезал веревку. Я не думал ни о лилиях, ни о левкоях и так же мало хотел оскорбить французского короля, как и самого папу.
– Зачем тебе трогать мертвое тело? Ладно, помогу тебе. Будьте снисходительней к такому молоденькому мальчику, да еще чужестранцу.
– Это еще не значит, что у вас на родине не нуждаются в этом, – сказал Птит-Андре. – Скоро здесь будет сам Прево, и мы еще посмотрим, захочет ли он довести дело до конца.
– В добрый час. А вот кстати и мои товарищи.
С одной стороны появился Тристан Отшельник, с другой – Лесли во главе стрелков.
– Спасибо тебе, Каннингем! Этот юноша – шотландский дворянин и мой племянник! Линдсей, Гутри, Тайри, мечи наголо, марш вперед!
Началась стычка. Прево сделал знак своим солдатам, чтобы они не двигались, и спросил, на каком основании стрелок гвардии противится исполнению приговора.
– Ваше обвинение – ложь! Разве казнь преступника и убийство моего племянника имеют что-нибудь общее?
– Ваш племянник может быть таким же преступником, как и всякий другой, – ответил Прево. – И каждого иностранца судят во Франции по французским законам.
– Нам, шотландским стрелкам, даны привилегии!
– Правда, правда! Нам даны привилегии! Ура королю Людовику! Ура храброму Лесли! Ура шотландской гвардии!
– Не забывайте о моих полномочиях! – воскликнул Прево.
– Не ваше дело нас учить! Нас судить может только король и наш капитан.
– А вешать нас может только Уилсон.
– Послушайте! Этот молодчик не состоит в стрелках!
– Он мой племянник! – сказал Лесли с гордостью.
– Но не стрелок гвардии!
Стрелки переглянулись.
– Скажи, что он завербован в наш отряд!
– Клянусь, сегодня я зачислил племянника в свою свиту!
– Хорошо, господа, – сказал Тристан. – Но я доложу его величеству.
Прево ускакал, стрелки остались обсуждать, что делать дальше.
– Доложим лорду Кроуфорду и внесём молодца в наши списки.
– Друзья! Я ещё не решил, поступать мне в гвардию или нет!
– Решай тогда заодно – быть тебе повешенным или нет, — сказал его дядя. – Хоть ты и мой племянник, не вижу другого средства спасти тебя от виселицы!
Жизнь перевесила, и Квентин был вынужден принять предложение.
Продолжение: