Революция ураганом пронёсшаяся по Франции в 1789 году, уходила своими корнями глубоко в почву Старого режима — монархии Людовика XVI.
В те времена Двор Версаля утопал в роскоши, в то время как народ голодал. Париж тех лет был лабиринтом узких улочек, пропитанных запахом немытых тел, гниющих отбросов, свежего хлеба, который стоил целое состояние.
Король, в напудренном парике и бархатном камзоле, расшитым золотом, правил страной, в которой третье сословие (крестьяне, буржуа и ремесленники) несло на себе бремя налогов, в то время как дворяне и духовенство купались в привилегиях.
"Франция – это мы! — шептались в тавернах мужчины в грубых шерстяных куртках сжимая кулаки над кружками дешевого вина. — Почему мы кормим этих паразитов?"
Всё началось с Генеральных штатов, созванных в мае 1789-го, когда король, взбесившийся из-за пустой казны, позвал представителей трёх сословий в Версаль. Первое сословие представляло 100 000 священнослужителей, второе — дворянство, а третье — сословие «простолюдины». Поскольку каждое сословие заседало отдельно и любые предложения должны были быть одобрены как минимум двумя сословиями, первое и второе сословия могли перевесить третье, несмотря на то, что они представляли менее 5% всего населения страны.
Зал был по истине величественным: высокие потолки с фресками, хрустальные люстры, мерцающие в свете свечей, ряды скамеек, на которых сидели дворяне в бархатных плащах с гербами, священники в чёрных рясах и простые люди в скромных сюртуках.
На королевском заседании король объявил о ряде налоговых и других реформ и заявил, что никакие новые налоги или займы не будут введены без согласия Генеральных Штатов. Однако он так же заявил, что три сословия являются неприкосновенными и что каждое из них должно решить, по каким вопросам они будут голосовать совместно с другими сословиями. В конце заседания, третье сословие (простолюдины) посчитавшее решение короля неприемлемым отказалось покинуть зал и дало клятву не расходиться до тех пор, пока не будет принята конституция. Начались демонстрации и мятежи в рядах французской гвардии.
Затем,14 июля начался штурм Бастилии. Париж кипел: толпы в фригийских колпаках — символах свободы, — с пиками, вилами и мушкетами, украденными из арсеналов, ринулись к крепости.
Серые и мрачные стены Бастилии возвышались над Сент-Антуанским предместьем. Воздух задрожал от криков: "Свобода или смерть!"
Губернатор де Лонэ, в расшитом мундире, приказал стрелять, и пушки Бастилии — чугунные монстры с пастями, изрыгающими огонь дали
залп по повстанцам.
"Сдавайтесь, или мы разнесём вас в пыль!" — ревел Камю, один из вожаков восстания, размахивая саблей. Кровь лилась рекой, тела одно за другим падали на булыжник и Бастилия в конце концов пала.
Головы де Лонэ и его офицеров насадили на пики и пронесли по улицам Парижа, под трёхцветными флагами.
Великий страх охватил провинции: крестьяне, в холщовых рубахах и деревянных сабо, жгли замки аристократов, пламя пожирало гобелены и мебель из резного дуба. "Довольно! — кричали они, размахивая вилами. — Земля наша!" Национальное собрание отменило феодальные права, провозгласило Декларацию прав человека и гражданина: "Люди рождаются свободными и равными!" Но король медлил, и 5 октября женщины Парижа — в рваных платьях, с детьми на руках, — маршем пошли на Версаль под проливным дождём. "Хлеба! Хлеба!" — вопили они, шлёпая по грязи.
Они ворвались во дворец, где зеркала Галереи отражали их гневные лица.
Революция набирала обороты и в 1791-м приняли Конституцию, сделавшую Францию конституционной монархией. Такая форма правления, существенно отличалась от предшествующей абсолютной монархии тем, что власть короля ограничили конституцией и другими законами, а часть полномочий передавалась представительным органам власти. В абсолютной монархии король обладал практически неограниченной властью, контролируя все аспекты государственного управления
Король, в своём бархатном камзоле с лилиями, тем временем тайно плёл интрижки с эмигрантами — аристократами, бежавшими за границу в Австрию и Пруссию.
В июне 1791-го, Людовик, был пойман переодетым в слугу, мчавшимся с семьёй в карете, по пыльным дорогам в Варенн.
"Предатель! — кричали парижане, когда его поймали. — Король — изменник!"
"Революция в опасности! Враги внутри и снаружи!" – кричал Робеспьер.
И пришла война. Австрия и Пруссия вторглись, чтобы восстановить монархию. Брунсвикский манифест угрожал разрушить Париж. "Если хоть один волос упадёт с головы короля, Париж будет стёрт с лица земли!" — гласил он.
Роялисты, верные королю Людовику, томящемуся в тюрьме Темпл, видели в новой конституции шанс на реставрацию монархии. Они прятались в Сен-Жерменском предместье, где дамы в потрёпанных шелковых платьях, с напудренными париками, скрывавшими шрамы от революционных ножниц, мечтали о возвращении Бурбонов.
Улицы Парижа, узкие и грязные, пропитанные запахом нечистот и пороха, кишели недовольными: буржуа, потерявшие состояния в инфляции ассигнатов, солдаты, брошенные на произвол судьбы после войн, и простые люди, уставшие от хлеба по карточкам и постоянного голода.
В этом вихре событий жил да был Жан-Пьер Дюбуа, молодой лейтенант артиллерии, которому было всего двадцать три года от роду. Высокий, с копной каштановых волос, стянутых в хвост по моде санкюлотов, и глазами цвета осеннего неба, он был одним из тех, кого революция выковала из простого кузнеца в офицера.
Родом из маленькой деревни в Нормандии, в которой он ковал подковы для лошадей местных фермеров. Жан-Пьер рано потерял родителей в эпидемии оспы.
«Революция — это шанс для таких, как мы», — говорил ему дядя, старый ветеран американской войны за независимость. — Не цепляйся за наковальню, иди в Париж!»
И Жан-Пьер пошел, когда в 1792-м прозвучал призыв «Отечество в опасности!». Он сражался при Вальми, там пушки республики косили пруссаков, и видел, как кровь товарищей смешивалась с грязью полей.
Его униформа — синий мундир с потрепанными золотыми эполетами, обозначающими чин лейтенанта, высокие чёрные сапоги, заляпанные грязью парижских мостовых, и кривая сабля на боку, видавшая виды в тех битвах. Шрам на левой щеке, от штыка австрийца, напоминал о цене свободы.
Жан-Пьер служил под командованием генерала Наполеона Бонапарта, корсиканца с острым взглядом и неукротимой волей, который только что вернулся из Италии, где его амбиции созревали, как гроздья винограда под средиземноморским солнцем.
Бонапарт в свои двадцать шесть лет, уже был известен как «маленький капрал» за свои тактические таланты, но после Термидора его карьера встала. Теперь, в октябре 1795-го, Поль Баррас, один из лидеров Конвента, в своём элегантном фраке, и с тростью в руке, в зале Конвента вспомнил о нём: «Бонапарт, вы — артиллерист. Нам нужны пушки, чтобы защитить республику от этих роялистских псов!»
Бонапарт разглядел в Жан-Пьере верного помощника во время инспекции казарм. «Дюбуа, ты как моя пушка - надёжен. Не дрогнешь под огнем неприятеля?» — спросил он, похлопав его по плечу.
Жан-Пьер, чувствуя прилив гордости, ответил: «Никогда, мон женераль! Я видел, как гильотина рубит головы предателям и больше не дам им вернуться!»
Жан-Пьер помнил тот день, 12 вандемьера когда Париж закипел, как котел над костром. Роялисты, под предводительством генерала Даникана, собрались в секциях — районах Парижа, контролируемых буржуазией.
В Ле Пеллетье, одном из таких районов, в зале с низким потолком, освещенном масляными лампами, Даникан, толстый мужчина с седеющими бакенбардами и в старомодном камзоле с белой кокардой, взывал к собравшимся: «Братья! Конвент — это тираны, хуже Робеспьера! Их Директория — для богатых! Вернем короля, вернем порядок! Vive le Roi!» Толпа, состоящая из бывших аристократов в потёртых мундирах, буржуа в цилиндрах и национальных гвардейцев, недовольных новым режимом, ревела в ответ.
У них было 25 тысяч человек, мушкеты, сабли и даже несколько пушек, украденных из арсенала Инвалидов. Они маршировали по бульварам, размахивая трехцветными флагами, но с белыми вставками — символом монархии.
Жан-Пьер в тот день в казармах на rue de Varenne, в которых воздух был тяжел от запаха конского пота, соломы и оружейного масла. Солдаты, в синих мундирах с красными обшлагами, чистили мушкеты — длинные, с штыками, сверкающими в тусклом свете фонарей, — и заряжали пушки, эти громоздкие бронзовые чудовища на деревянных колесах, способные разорвать толпу в клочья картечью.
«Генерал, роялисты собираются у церкви Сен-Рош,» — доложил Жан-Пьер, врываясь в кабинет Бонапарта. Комната была тесной, заваленной картами Парижа.
Бонапарт, в своем сером сюртуке с красным воротником, без парика, с черными волосами, падающими на лоб, резко поднял голову от стола. - «Сколько их, Дюбуа? Ты видел их лица? Это не просто толпа — это волки в овечьих шкурах, жаждущие вернуть рабство!» Голос его был как удар хлыста.
Жан-Пьер сглотнул ком в горле: «Тысячи, мон женераль, около двадцати пяти тысяч. Буржуа в старомодных камзолах зеленого цвета с золотыми галунами, с белыми кокардами на треуголках с перьями — символом короля. У них мушкеты с кремневыми замками, сабли кавалерийские, даже несколько легких пушек, украденных из арсенала. Они кричат 'Vive le Roi!' и маршируют по бульварам.
«Предатели! — прорычал Бонапарт, стукнув кулаком по столу так, что карты зашелестели, как листья на ветру. — Конвент трясется, как осиновый лист в бурю. Баррас зовет меня защитить республику, и я не подведу. Дюбуа, ты со мной? Мы раздавим эту гидру, эту роялистскую змею!»
Жан-Пьер кивнул, чувствуя, как кровь приливает к щекам, окрашивая их румянцем решимости. «Пойду насмерть, мон женераль! Революция — это моя мать, она дала мне свободу, а вы — отец, ведущий нас в бой. Я не дам роялистам осквернить ее алтарь!»
В глазах Бонапарта, узких и проницательных, мелькнула искра одобрения, словно вспышка пороха. - «Хорошо, Дюбуа. Собирай людей. У нас всего шесть тысяч, но у нас пушки.
Мы разместим орудия у Тюильри, где Конвент, и на rue Saint-Honoré, - главной артерии. Картечь — наш аргумент, наш 'whiff of grapeshot', как говорят англичане. Иди, лейтенант, и помни: один точный залп стоит тысячи слов.»
Ночь на 13 вандемьера была душной, как перед грозой, воздух тяжелый от влаги Сены и дыма костров.
Париж, в лабиринте из булыжных мостовых, освещенных дрожащим светом уличных фонарей с масляными фитилями, гудел от шагов мятежников что эхом отдавались от стен домов с потрескавшейся штукатуркой.
Роялисты, в своих потрепанных мундирах эпохи Людовика XVI — зеленые камзолы с золотыми галунами, треуголки с белыми перьями и кокардами, — строили баррикады из перевернутых телег, бочек с вином и мебели, вынесенной из ближайших домов.
Запах дыма от костров, в которых жгли старые газеты и дерево, смешивался с ароматом свежеиспеченного хлеба из ближайших пекарен. Люди прятались, дрожа от страха за закрытыми ставнями.
Жан-Пьер, скакал на гнедом жеребце по rue Saint-Honoré, где фасады домов с лепниной в стиле рококо и балконами с коваными решетками отражали былую роскошь Бурбонов.
Он отдавал приказы своим артиллеристам. «Артиллеристы, заряжай! — кричал он срывающимся от напряжения голосом,. — Тащите пушки на позиции к церкви Сен-Рош! Эти роялисты думают, что их белые кокарды и перья защитят от свинца и железа»
Его подопечные, в синих мундирах с красными обшлагами и эполетами, тащили орудия по булыжнику, колеса скрипели, как стоны умирающих, лошади фыркали от потуги.
Один из солдат, молодой парень по имени Поль, с лицом, покрытым сажей от пороха и пота, прошептал, хватаясь за лафет: «Лейтенант, а если они правы? Мы идём убивать своих же! французов…»
Жан-Пьер схватил его за плечо, пальцы впились в ткань мундира, глаза горели, как угли в кузнечном горне. «Нет, брат! Они хотят вернуть феодализм, короля, который ел из золота, пока мы голодали! Помнишь гильотину? Она рубит головы тиранам, но теперь они хотят ее для нас! Это за нашу свободу, за хлеб для всех, за республику! Огонь по моей команде, будь готов!»
Битва разгорелась на рассвете, когда первые лучи солнца, пробились сквозь серые тучи. Небо над Парижем, серое и тяжелое, как свинец, озарилось вспышками мушкетного огня. Роялисты хлынули волной от церкви, величественного здания с колоннами и ступенями, усеянными баррикадами, их крики эхом отражались от стен: «Vive le Roi! Смерть тиранам Конвента!»
Мушкеты трещали, как сухие ветки в костре, пули свистели, впиваясь в камень фасадов и плоть солдат, оставляя дыры в мундирах и следы крови на мостовой.
Жан-Пьер стоял у пушки, рука с пальником замерла у фитиля, а сердце стучало, словно молот в кузнице. «Мон женераль, они уже близко! — крикнул он Бонапарту, который, верхом на белом коне, в развевающемся плаще отдавал приказы, указывая саблей.
- «Огонь, Дюбуа! Огонь! Дай им 'whiff of grapeshot'!» Грохот пушек сотряс воздух, как гром небесный, картечь разлетелась веером, кося солдат короля, как серп пшеницу. Кровь окрасила мостовую в алый, стоны раненых смешивались с ругательствами и криками ужаса. «Проклятье, республиканцы! — вопил роялистский офицер, падая с простреленной грудью, его зелёная униформа превратилась в лохмотья, пропитанные кровью.
— Вы — псы Робеспьера, вы уничтожаете Францию!»
Жан-Пьер чувствовал, как слезы льют из глаз от едкого дыма пороха. «За республику! — ревел он, перезаряжая мушкет и дрожащими руками, вставляя пулю и порох.
— Не отступать, братья! Свобода или смерть!» Рядом упал его товарищ Поль, сабля вылетела из рук, лицо исказила боль. «Жан-Пьер… скажи моей сестре в Нормандии… что я сражался за свободу…» — прошептал он, затихая в луже крови.
Сердце Жан-Пьера разрывалось: это была бесславная мясорубка, где братья убивали братьев.
Бонапарт, кричал: - «Вперед, солдаты! Это наш день! Дюбуа, внимание на фланги, не дай им прорваться к Тюильри!» Волна за волной роялисты атаковали, их баррикады обрушились под градом свинца и картечи, пушки республиканцев изрыгали огонь, прорубая в рядах мятежников целые просеки.
Улицы, усыпанные телами в зеленых камзолах и синих мундирах, превратились в реки крови, стекающие по мостовой к Сене. Битва длилась всего сорок пять минут, но показалась вечностью; около трёхсот роялистов пали, остальные бежали, побросав оружие и флаги.
К полудню мятеж роялистов был сломлен. Париж затих, и только стоны раненых и плач женщин нарушали тишину, эхом отдаваясь на пустых улицах.
Жан-Пьер, весь в копоти и пороховой гари, опустился на колени у своей пушки. Дуло ещё дымилось.
«Победа, мон женераль,» — прошептал он, глядя на Бонапарта, чье лицо сияло триумфом, несмотря на усталость.
«Какой ценой, Дюбуа? — ответил корсиканец. Франция запомнит нас, и этот день навсегда.»
Жан-Пьер кивнул. В тот миг он понял: революция — это не только эйфория от свободы и равенства, но и боль, что жжёт душу, оставляя глубокие шрамы.
10 августа монархия рухнула. 21 сентября, Конвент, избранный всеобщим голосованием, провозгласил Республику.
- "Смерть тирану!" — ревела толпа.
Утро 21 января 1793 года было холодным, столицу окутал густой туман. На площади Революции (бывшей площади Людовика XV), установили чудовище из дерева и стали, с косым лезвием, сверкающим на зимнем солнце.
Король, в белой рубашке, без парика, поднялся на эшафот. "Я умираю невиновным!" — крикнул он, но барабанный бой заглушил его слова. В 10:22 лезвие упало, и толпа взревела: - Vive la Nation! - Vive la République! - Vive la liberté! Многие бросились к эшафоту с носовыми платками, чтобы окунуть их в кровь и взять себе на память.
Раздался артиллерийский салют, и некоторые люди начали танцевать фарандолу.
Европейских монархов охватил ужас – они обеспокоились ситуацией во Франции, боясь быть свергнутым и убитыми. Британия, Испания, Австрия, Пруссия объявили молодой республике войну…
Продолжение серии о Наполеоне Бонапарте и сражениях Французской республики против европейских монархий читайте в следующих статьях…