— Ох, батюшки, — вырвался стон из груди Арины. — Затяжелела? Что ж делать-то теперь? Ох, Машка, сотворила ты беду! И как нам беду эту выправить?
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aW5n2Qd-jwRfvr30
— Нет-нет, маменька! Избавляться от дитя я не стану! — в голосе Маши прозвучала решимость, которой Арина не ожидала.
— Ох, глупенькая ты. И вправду, глупенькая. Как тебе в голову пришло такое? Я ведь не про то совсем – как можно от дитя избавиться... У меня вас девять было. Девять. Одна ты у меня осталась…
— Ой, маменька, боюсь я, как бы люди не узнали – позор-то какой…
— Всё равно узнают, время-то идёт. Скоро позор свой от людей скрывать не сможешь... Ох, Машка, натворила ты бед!
Маша горько заплакала. Она сидела на полу, обхватив руками живот, будто пытаясь защитить то крошечное существо, которое росло внутри неё. Сколько мыслей передумала она за эти дни! Сколько ночей провела без сна, надеясь до последнего, что Николай не уедет. Или что (о, чудо!) предложит поехать вместе с ним. И теперь — этот новый удар.
«Что же будет со мной? — думала она, глядя сквозь слёзы на бревенчатые стены, на тусклую лучину, на скорбное лицо матери. — Куда я денусь с ребёнком? Кто приютит?»
Следующий день тянулся мучительно долго. Маша пыталась заниматься работой, но руки не слушались. Мысли путались, возвращаясь к Николаю, к его обещанию написать.
«Если он пришлёт письмо, стоит ли известить его, что ребёночек у нас будет? – думала Маша. – Конечно, стоит. Он должен знать, что станет отцом!»
Весь день в избе царило тягостное молчание. К вечеру Арина, собравшись с силами, пошла к бабке Акулине, старой повитухе, жившей на краю деревни. Вернулась она через час, молчаливая, с ещё более осунувшимся лицом.
— Что, маменька? — робко спросила Маша.
— Говорила с Акулиной, — тихо ответила Арина, опускаясь на скамью. — Сказала она, что есть травки такие, отвар...
Маша побледнела ещё больше, покачала головой.
— Нет, маменька. Мы же сговорились уже, что стану я этого делать. Дитё не виновато.
- Так выхода другого нет, дочка. Всю ночь я минувшую думала, как мы дитя поднимать будем. Поднять-то, может, и поднимем, но кто ж тебя с нагулянным дитём замуж возьмёт? Это же позор несмываемый.
- Что же делать, маменька? – заревела Маша.
— Тогда одно остаётся — замуж выходить. И чем быстрее, тем лучше.
- Так не женится на мне барин, маменька. Уехал он…
- Тьфу ты… Барин! Ишь, удумала чего – что барин на ней женится! Испортил тебя этот барский дом, испортил! Ты себя ровней им что ли считаешь?
- Нет, маменька, я помню, что я крестьянка подневольная, - опустила голову Маша.
- То-то и оно…
— Но кто ж меня замуж-то теперь возьмёт?
— Попробуем поговорить с женихом, с кем сговор был. Правду скажем.
- Боязно правду-то говорить…
- Так ведь сразу неладное почуют: на свадьбу-то я сговорилась летом, а теперь вдруг сейчас, поздней осенью, подавай. Думаешь, они люди глупые, обмануть их легко можно? Нет, поймут они, что порченая ты девка, и что дитя чужое! Да и негоже с обмана жизнь семейную начинать. Ещё пуще позор наш тогда будет, по всем деревням молва пойдёт. А правду скажем, авось, сжалятся, примут тебя, глупую.
На следующий день они отправились в Заречную — деревню в пяти верстах от их дома. Дорога была трудной — снег подтаял, образовались грязевые колдобины. Маша шла, укутавшись в старый платок матери и украдкой утирая слёзы. Сердце её сжималось от страха и стыда. Казалось, будто ведут её на позор, на суд.
В доме плотника их встретили настороженно. Хозяин — широкоплечий, с окладистой бородой — кивком пригласил сесть. Его жена, полная женщина с хитрыми глазами, подала хлеб и квас. В углу, стараясь быть незаметным, сидел парень лет восемнадцати — высокий, русоволосый, с приятным лицом. Никифор.
Маша в тот день впервые встретилась взглядом с потенциальным женихом. Хорошим показался ей этот парень. Голубоглазый, высокий, стройный. Не так себе его Маша представляла, даже плакать перестала, когда увидела. Не был он ей противен.
А уж как синеокая красавица Маша приглянулась парню – глаз не мог отвести, так и поглядывал украдкой.
Когда Арина, запинаясь и сбиваясь, начала объяснять причину внезапного визита, в избе повисла тяжёлая тишина. Лицо плотника покраснело.
— Так-то вот, — закончила Арина, чуть слышно. — Виновата девка, сильно виновата. Но, может, сжалитесь... Возьмёте... Не по своей воле она дитё нагуляла – молодой барин это был. Сами знаете, барину только осмелься, откажи – гнев барский будет суров – не сносить головы. Да и как откажешь-то, барин ведь может и силой взять…
Хозяин избы молчал, глядя куда-то в сторону. Жена его перебирала краешек фартука. Никифор смотрел на Машу, и в его голубых глазах читалось не осуждение, а скорее растерянность и жалость.
— Нет, — наконец сказал плотник твёрдо. — Не можем мы такого принять – позор на всю деревню. Сын у меня один, наследник. Зачем ему чужую кровь в дом нести?
— Папань, — тихо сказал Никифор. — Может...
— Молчи! — резко оборвал его отец. — Решено – свадьбы не будет! Уходите! – указал он рукой на дверь.
Они ушли молча, склонив головы. Обратная дорога показалась Маше ещё длиннее и безрадостнее. Она шла, почти не чувствуя ног, глотая слёзы. Арина тоже изредка всхлипывала.
Дни слились в череду серых, безрадостных сумерек. Маша пыталась прясть, но работа не шла. Арина, обессиленная недомоганием и тревогами, лежала на печи, изредка шепча молитвы. Соседи начали поглядывать искоса — слухи, как всегда, разлетелись быстро.
Через неделю Арина, собрав последние силы, пошла к старосте — человеку суровому, но справедливому. Вернулась она с надеждой в глазах.
— Говорила я со старостой, — сказала она Маше. — Есть у него мысль. Вдова есть в деревне Сосновке, живёт одна. Не барыня, но зажиточная. Помощница бы ей не помешала. Может, возьмёт тебя, глупую.
— А дитя? — тихо спросила Маша.
— Детей своих у неё не осталось, внуков нет... Авось, сжалится.
Маша не ответила. Она смотрела в окно, где медленно таял чистый ноябрьский снег. В её душе тоже что-то таяло — последние надежды, последние иллюзии. Оставалась лишь тяжёлая, холодная реальность.
«Что же будет? — думала она, положив руку на живот. — Что ждёт тебя, маленький?»
Она не знала ответа. Знало только время, неумолимое и безжалостное, уносящее в неизвестность и её, и её не рождённого ребёнка, и всю эту трудную, запутанную жизнь, похожую на плохо спряденную нить — то тонкую, то толстую, постоянно рвущуюся и никак не желающую становиться ровной и прочной.
Вариант с вдовой тоже отпал, та наотрез отказалась брать в помощницы беременную девку.
- Мне работница нужна! – рявкнула она. – А из этой – какая работница?
Арина уже не верила, что Машину жизнь можно устроить. Дни сливались в мучительную вереницу унизительных поисков и просьб, жалостливых взглядов и откровенных отказов.
Желающих взять в жёны девку «с подарком под сердцем» не находилось. Каждый вечер Арина молилась, чтобы земля разверзлась и поглотила её вместе с позором. Наконец, после долгих и безрезультатных поисков, жених был найден – это был последний из всех возможных вариантов, тупик, за которым уже ничего не было.
Еким жил неподалёку, в крошечной деревушке, что притулилась у самого леса. Всего семь покосившихся дворов, и принадлежала эта деревня также семье Николая, как и всё в округе. Еким слыл мужиком работящим, крепким, косая сажень в плечах — настоящий богатырь. И собой недурён: глаза голубые, ясные, волосы светлые. Поговаривали, что с покойной женой жил душа в душу, ни разу слова ей злого не сказал, ни разу руку на неё не поднял, что было диковинкой. Не богат, конечно, был Еким, земли имел не слишком много, но не в бедности была загвоздка.
Был у Екима один, но непреодолимый, с точки зрения любой здравомыслящей невесты, недостаток: шестеро детей. Четыре дочки — восьми, шести, пяти и трёх лет от роду — и два полуторагодовалых сына-близнеца, два вечно голодных, ревущих комочка.
Жена его трагически погибла прошлой весной: пошла с бабоньками бельё в проруби полоскать, лёд, подточенный весенним солнцем, треснул прямо под её ногами. Женщину вытащили, откачали, но злая простуда свалила её с ног и за три дня свела в могилу. С тех пор Еким жил с детьми один, справляясь, как мог. Односельчанки подкармливали, чем могли, присматривали по очереди, но хозяйка в доме была необходима, как воздух.
Когда Арина озвучила Маше это «счастье», у девушки сердце оборвалось и упало куда-то в ледяную пустоту. Шестеро чужих детей… И свой вот-вот родится.
Вечером к их избе пришёл сам Еким, договориться.
— Не гоните, — сказал он тихо, снимая шапку и оставаясь у порога. — Слово сказать.
— Проходи, коли договориться, - позвала его в дом Арина.
Еким сел, положил перед собой большие, мозолистые руки. Смотрел не на Арину, а куда-то в угол, будто слова там выискивал.
— Мне всё рассказали, — начал он, явно смущаясь. — Положение вашей дочери мне известно. И моё, думаю, вам тоже известно. Детей моих жалеют бабоньки, что по соседству живут, но детям мамка нужна. А замуж за меня никто идти не хочет – боятся бабоньки на себя шестерых чужих деток принимать.
Он вздохнул, тяжко, от самого сердца, и наконец повернул лицо к Арине. Взгляд у него был усталый, но светлый, без злобы и лукавства.
— Я человек простой. Не обещаю я дочке вашей богатой жизни. Хлеб будет. Кров — тёплый. И обижать не стану. Деток моих, коли сможет дочка ваша, пусть приголубит. Они добрые, ласковые, по мамкиной ласке соскучились. А про её дитя, которое скоро народится… — Он запнулся, подбирая слова. — Чем мне девка с одним дитём помешает, коли своих шестеро? Лишний рот — да. Но и лишние рабочие руки в доме скоро подрастут. По-честному говорю.
Арина молчала. Что она могла сказать? Это был выход. Единственный.
— Ладно, — наконец прошептала она, глядя на свои пальцы, вцепившиеся в подол. — Только свадьбу бы побыстрее сыграть.
Еким кивнул.
— Завтра пойдём к барину за согласием. Получим согласие — и сразу к венцу… А где невеста моя? Мне бы на неё глянуть.
— Убежала Машка куда-то, засмущалась, видать. Но ты не думай, девка она красивая, глянется тебе – точно говорю.
Барское согласие было получено без проволочек. Жених и невеста увиделись за день до свадьбы. Обвенчались они в маленькой церквушке, построенной по приказу Екатерины Андреевны.
Когда Маша впервые переступила порог избы Екима, её охватил настоящий ужас. Не от бедности — к ней она была готова, а от царящего здесь хаоса и запустения. Воздух был спёртый, пахло кислым молоком, печным дымом и чем-то протухшим. Дети и вовсе поразили Машу: лица перемазаны, волосы спутаны, одежда — сплошные дыры и явно очень давно не стирана.
Для Маши, привыкшей не просто к чистоте, а почти стерильности в барском доме, это казалось ужасным.
Еким, сняв тулуп, смотрел на Машу исподлобья, будто ждал осуждения.
— Запустил я, — глухо произнёс он. — Одному не под силу всё. Старшая дочка-то помогает, да и ей бы ещё в куклы играть, а не печку топить.
Маша молча скинула свой узелок с пожитками. Внутри было её скромное приданое, в основном, постельное бельё – единственное, что она успела подготовить к свадьбе.
— Вода нужна, — сказала Маша тихо, но твёрдо. — Натаскай воды, Еким. Много. И дров, чтобы баню истопить.
Еким засуетился без возражений. Пока он носил вёдра, Маша, засучив рукава, начала с того, что растопила печь погорячее, вымела сор из углов. Потом, когда вода нагрелась, принялась за детей. Один за другим она отмывала этих маленьких, испуганных, диковатых ребятишек. Под грязью обнаружились милые, худенькие личики с огромными глазами. Пятилетняя Катюшка, когда Маша вытирала её старой, но чистой тряпицей, вдруг обвила её мокрыми ручками за шею и прижалась.
— Ты наша новая мамка? — прошептала она.
Маша замерла. Сердце в груди дрогнуло, камень на нём дал первую, маленькую трещину.
— Я… тётя Маша, — сказала она, не зная, что ответить.
— Мамка, — упрямо повторила девочка и прильнула к ней ещё крепче.
Еким, стоя в дверях, наблюдал за этой сценой. И на его суровом лице появилось выражение, которого не было с самой весны — тихое, светлое облегчение. Углы губ дрогнули в подобии улыбки.
С того дня жизнь пошла по-новому. Еким, как и обещал, не давил на молодую жену, ничего не требовал. Он уходил на работу рано утром, а возвращался затемно. Разговаривали они мало, но в избе постепенно воцарился уют. Чистота, запах щей, постиранное и аккуратно залатанное бельё на детишках.
Старшая, Аня, стала для Маши настоящей помощницей. Восьмилетняя девочка, измученная прежде непосильными для её лет ответственностью и заботами, теперь с удовольствием нянчилась с младшими, зная, что есть надёжный тыл, есть «тётя Маша», которая всё решит и поможет.
Однажды вечером, когда дети наконец уснули, Маша сидела у печи и штопала Екимову рубаху. Он вошёл, тяжело опустился на лавку напротив.
— Спасибо тебе, — сказал он неожиданно, глядя на огонь в печи. — Я и не чаял уже. Думал, так и будем пропадать.
Маша подняла на него глаза.
— Это тебе спасибо. Ты меня приютил.
— Не в том дело. Ты жизнь в дом вернула. Они, — он кивнул в сторону полатей, где спали дети, — они как будто по-другому жить начали. И я тоже.
В его словах не было ни романтики, ни страсти. Была простая, горькая правда двух сломанных жизней, склеенных в одну ради выживания. И в этой правде Маша неожиданно нашла покой. Тревога, что грызла её всё это время, стала отступать. Жизнь с нелюбимым, которая представлялась ей кромешным адом, оказалась не адом, а тяжёлой, но необходимой работой. Работой по спасению — себя, его и его шестерых детей, которые всё чаще смотрели на неё с безоговорочным доверием.
А когда однажды ночью впервые в Машином животе шевельнулся её малыш, она уже не испытывала прежнего страха. Она положила руку на округлившийся живот и подумала, что теперь у её ребёнка будет не только мать, но и отец, пусть и не по крови. А ещё целая орава братьев и сестёр, с которыми не будет одиноко. И в этом была надежда. Тихая, как первый снег, ложащийся на выжженное поле и дающий веру, что земля под ним жива и сможет дать новый урожай.