Утро вступило в свои права не с аромата свежесваренного кофе, а с ледяного прикосновения зеркального стекла. Бихтер застыла перед туалетным столиком. Тональный крем ложился на кожу плотным, искусственным слоем, скрывая следы бессонной ночи.
Бежевый пигмент замуровывал не просто синяки под глазами или аристократическую бледность — он прятал живую женщину, которая ещё вчера, скорчившись на полу, выла от душевной боли.
Теперь на мир смотрела идеальная маска.
С верхней полки за хозяйкой наблюдал плюшевый медведь. Его стеклянный глаз не мигал. Бихтер знала: крошечный объектив, спрятанный в недрах синтепона, уже транслирует картинку на планшет Аднана.
Молодая женщина медленно повернула голову к игрушке. Губы растянулись в широкой, мягкой, чуть застенчивой улыбке. Это была игра на публику. Послание зрителю: «Я смирилась. Правила приняты. Служение приносит мне счастье».
— Доброе утро, — прошептала она, глядя прямо в чёрную точку объектива.
Он смотрит. Аднан, словно паук, затаившийся в центре сплетённой паутины, сейчас наверняка делает глоток густого эспрессо и упивается её покорностью. Пусть. Чем быстрее деспот поверит в то, что воля жертвы сломлена, тем слабее станет удавка на шее.
Выбор пал на кашемировое платье мягкого молочного оттенка. Никакого траура, серости или вызова. Только пастельная нежность, уют и тепло. Образ безупречной мачехи, готовой раствориться в чужом семейном счастье.
Покидая комнату, Бихтер на мгновение задержалась у стены, граничащей со спальней молодожёнов. Тишина. Гнетущая, мёртвая тишина, слишком плотная для медового месяца. Ни шёпота, ни скрипа половиц, ни сбитого дыхания. Словно за перегородкой покоились два восковых манекена, аккуратно уложенных под дорогое одеяло.
В столовой, выходящей окнами на лес, уже сервировали завтрак. Утренний туман рассеялся, и солнечные лучи безжалостно били в высокие стёкла, заставляя столовое серебро сиять до рези в глазах. Аднан уже занял место во главе стола. При появлении жены газета была отложена в сторону. Цепкий, изучающий взгляд буравил её лицо, выискивая трещины в броне, следы ночных рыданий или дрожь в руках.
— Доброе утро, Аднан, — голос прозвучал чисто, подобно хрустальному колокольчику.
Не дожидаясь приглашения или разрешения, Бихтер подошла и легко коснулась губами мужской щеки. Аднан на долю секунды окаменел. Инициатива стала для него сюрпризом.
— Доброе утро, дорогая, — он чуть отстранился, вглядываясь в черты лица супруги. — Ты сегодня… сияешь.
— Ночь прошла в раздумьях, — молодая женщина заняла своё место и изящным движением расправила на коленях льняную салфетку. — О твоих словах. О семье. Ты прав. Необходимо смотреть в будущее, а не ворошить пепел прошлого.
Она подняла глаза. В них плескалась лишь ясная, кристальная пустота Босфора в штиль.
— Хочу помочь тебе, Аднан. Хочу быть полезной этому дому.
Мужчина прищурился. Пальцы правой руки начали выбивать по полированному дереву нервную дробь. Тук-тук-тук. Неверие читалось в каждой морщинке его лица. Но предложенная игра явно пришлась хозяину по вкусу.
— Полезной? — переспросил он с тенью усмешки. — Похвальное рвение. И как именно?
— Мысли крутятся вокруг детской, — нож плавно скользнул в баночку с джемом, зачерпывая густую алую массу. — Там всё слишком… стерильно. Бездушно, словно в больничной палате. Ребёнку необходим уют. Я займусь вещами, составлю списки покупок. Подготовлю гнездо.
Аднан молчал, гипнотизируя взглядом тост, на котором жена размазывала клубничный джем. Красное на белом. В мужских глазах мелькнуло нечто тёмное, тяжёлое удовлетворение, густо замешанное в подозрении.
— Гнездо, — медленно, пробуя слово на вкус, повторил он. — Хорошо сказано.
Двери распахнулись, впуская Нихаль и Бехлюля. Вид дочери Аднана красноречиво говорил об отсутствии сна: под глазами залегли глубокие тени, не поддающиеся даже плотному слою консилера.
Движения девушки были резкими, дёргаными. Бехлюль следовал за ней, словно телёнок на привязи: ссутуленные плечи, опущенная голова, взгляд, упёртый в пол.
— Доброе утро! — слишком громко, с фальшивым энтузиазмом воскликнула Нихаль, падая на стул. — Какой чудесный день!
— Чудесный, — эхом отозвалась мачеха. — Бехлюль, передай сахар, пожалуйста.
Молодой человек вздрогнул, словно от удара током. Подняв глаза, он встретился со взглядом Бихтер. Он ждал сигнала, мольбы, гнева, хоть какого-то знака. Но наткнулся лишь на спокойную, вежливую улыбку тётушки.
— Конечно… Бихтер.
Протянутая рука предательски дрожала. Серебряная сахарница со звоном ударилась о блюдце.
— Осторожнее, милый, — тут же вмешалась Нихаль, накрывая ладонь мужа своей. — Ты такой нервный. Может, заварить успокаивающий чай? Папа, скажи ему. Всю ночь ворочался, не давал мне спать.
Аднан .
— Молодожёны редко спят по ночам, дочка. Это нормально. — Взгляд главы семьи переместился на племянника. — Но ты прав, сынок. Силы нужно беречь. Сегодня предстоит много работы на территории. Планирую осмотреть старые конюшни, там прохудилась крыша.
— Конюшни? — брови Бихтер изумлённо взлетели вверх. — Разве это работа для архитектора?
— Это работа для мужчины, живущего в этом доме, — отрезал Аднан, и в голосе звякнул металл. — Бехлюль пойдёт со мной. А вы с Нихаль займётесь более… женскими делами. Бихтер изъявила желание обустроить детскую. Помоги ей.
Нихаль замерла, не донеся чашку до рта. Фарфор тихо звякнул.
— Детской? Зачем?
— Чтобы привыкать, — мягко, но с нажимом произнёс отец. — К мысли о будущем.
Фирдевс наблюдала за семейным завтраком из окна своей спальни на втором этаже. Ссылка на мигрень позволила не спускаться, но у госпожи Йёреоглу была иная цель.
Она видела, как зять и племянник покинули особняк, направившись к дальним постройкам. Видела, как дочь и падчерица остались на террасе.
Дом остался без хозяина. Но не без присмотра.
Женщина надела свои лучшие туфли — те самые, на высокой шпильке, превращающие ходьбу по гравию в изощрённую пытку. Эффект требовал жертв. На плечи лёг невесомый платок, скрывающий возрастные изменения шеи, но подчёркивающий аристократическую белизну лица.
Целью был не сад с розами. Фирдевс направлялась к хозяйственному флигелю, вотчине Ремзи, управляющего фермой. Угрюмый, грубый мужлан смотрел на её ноги с жадностью цепного пса, которого давно не кормили.
Спуск по чёрной лестнице прошёл незамеченным. Камеры просматривали коридоры и гостиные, но вряд ли Аднан додумался установить слежку в прачечной или кладовой для швабр. Задняя дверь бесшумно выпустила её наружу.
Влажный воздух ударил в лицо. Фирдевс брезгливо поморщилась, когда каблук увяз в рыхлой земле. «Ненавижу деревню. Ненавижу грязь. Ненавижу бедность», — пронеслось в голове.
Дверь флигеля была приоткрыта. Изнутри несло дешёвым табаком, застарелым потом и жареным луком. Ремзи сидел за грубо сколоченным столом, занимаясь чисткой охотничьего ружья. При виде гостьи он даже не подумал встать. Лишь медленно поднял тяжёлый, масленый взгляд.
— Госпожа? — голос управляющего напоминал скрип несмазанной дверной петли. — Заблудились?
— Мне нужна помощь, Ремзи. — Фирдевс перешагнула порог, стараясь не касаться стен одеждой. Она замерла так, чтобы солнечный свет из окна падал на неё, создавая сияющий ореол. — Чувствую себя здесь так неуютно. Эти собаки… этот лес…
Ремзи усмехнулся, откладывая промасленную тряпку.
— Городским здесь тяжело. Тишина давит.
— Именно, — она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Тишина. И… одиночество.
Взгляд скользнул к поясу мужчины, где висела увесистая связка ключей. От ворот, складов, гаража. И, возможно, среди них прятался один маленький, плоский ключ от кабинета Аднана. Или от сейфа с паспортами.
— Аднан-бей говорил, вы здесь главный, — промурлыкала светская львица. — Что без вас хозяйство развалится.
Ремзи выпрямился, расправляя плечи. Грубая лесть работала на таких мужчин безотказно.
— Хозяин доверяет мне. Я тут всё знаю. Каждую нору.
— Каждую нору? — Фирдевс подошла вплотную. Резкий, неприятный запах мужского тела ударил в ноздри, вызывая тошноту, но на лице продолжала сиять улыбка. Ухоженная рука с идеальным маникюром легла на плечо в дешёвой рубашке. — А известно ли вы… секреты хозяина?
Глаза управляющего сузились.
— У хозяина много секретов. А вам зачем?
— Женщины любопытны, Ремзи. — Палец провёл по засаленному воротнику. — Мне просто стало скучно. Аднан занят делами, дочь — своими. А я… я совсем одна. Может быть, покажете мне… как здесь всё устроено? По-настоящему?
Ремзи встал. Огромный, нависающий над ней подобно скале. Его ладонь, шершавая и тяжёлая, по-хозяйски легла на тонкую талию. Фирдевс с трудом подавила дрожь отвращения.
— Показать? — хрипло спросил он. — Можно и показать. Только экскурсии у меня платные.
— Я заплачу, — прошептала она, не сводя глаз с ключей. — Щедро заплачу.
За окном флигеля отчётливо хрустнула ветка. Ремзи мгновенно оттолкнул женщину, хватаясь за ружьё.
— Кто там?!
Сердце Фирдевс ухнуло куда-то в желудок. Если это Аднан…
Управляющий выглянул в окно.
— Кошка, — буркнул он успокаиваясь. — Тут их полно, диких. — Он вновь повернулся к гостье, и взгляд стал ещё тяжелее, требовательнее. — Приходите ночью, госпожа. В старую конюшню. Там тихо. И камер нет. Обсудим… оплату.
Фирдевс кивнула. Выйдя на воздух, она почувствовала, как тело бьёт крупная дрожь. Только что она продала себя. За шанс. За призрачную надежду на спасение. Но она была Фирдевс Йёреоглу. Она торговала и не таким.
Тем временем в детской разворачивалась иная драма. Посреди комнаты, окружённая горами распашонок, на полу сидела Нихаль. В руках она сжимала крошечный комбинезон, и на мягкую ткань беззвучно падали слёзы, оставляя тёмные пятна.
Бихтер стояла у комода, сортируя пелёнки. Каждое движение выверено до миллиметра. Уголок к уголку. Стопка к стопке. Спина горела под взглядом камеры, спрятанной в глазу медведя.
— Почему ты плачешь? — ровный тон, лишённый эмоций. — Ты должна радоваться. У тебя есть всё. Муж. Дом. Будущее.
Нихаль подняла искажённое болью лицо.
— Он не любит меня, Бихтер.
— Глупости. Он женился на тебе.
— Он спит на краю кровати! — крик отчаяния разрезал тишину. — Даже не обнимает во сне! Смотрит сквозь меня! — Девушка в ярости скомкала комбинезон. — Это всё из-за тебя! Ты отравила его! Настроила против меня!
Бихтер медленно повернулась, подошла к падчерице и опустилась рядом на ковёр. Прямо в зону видимости объектива. Рука жёстко перехватила запястье Нихаль.
— Посмотри на меня. — Девушка попыталась вырваться, но хватка мачехи оказалась железной. — Бехлюль любит тебя. Просто… он напуган.
— Напуган? Чем?
— Ответственностью. Аднан давит на него. Требует внука, требует отчётов. Мужчины слабы, Нихаль. Они ломаются под давлением. Ты должна быть мягче. Терпеливее.
— Я не хочу быть терпеливой! — рыдания возобновились с новой силой. — Я хочу быть счастливой! Сейчас!
— Счастье — это работа, — голос Бихтер звучал как удар хлыста. — Прекрати ныть. Вытри слёзы. Если Аднан увидит тебя такой, он решит, что Бехлюль тебя обижает. И тогда твоему мужу будет плохо. Очень плохо. Ты ведь не хочешь, чтобы ему сделали больно?
Нихаль замерла, испуганно косясь на дверь.
— Папа… он может…
— Он может всё, — шёпот мачехи пробирал до костей. — Ради твоего блага он уничтожит любого. Даже Бехлюля. Поэтому улыбайся, Нихаль. Ради мужа. Улыбайся.
Девушка размазала слёзы по щекам ладонью, глядя на собеседницу с какой-то странной, детской надеждой.
— Ты… ты поможешь мне? Поможешь стать такой, как ты? Сильной?
Бихтер с трудом сдержала горький смех.
— Я помогу тебе. Сделаю всё, чтобы этот ребёнок появился на свет. Обещаю.
Дверь распахнулась. На пороге возник Аднан. Один. Сапоги покрыты грязью, на пиджаке белели следы паутины. Вид у него был довольный, почти сытый.
— Какая идиллия, — произнёс он, оглядывая женщин, сидящих среди детских вещей. — Мачеха и дочь. Готовятся к чуду.
Он вошёл, и воздух в комнате мгновенно сгустился, став тяжёлым, удушливым.
— Где Бехлюль? — Нихаль поспешно поднялась.
— Бехлюль… занят, — уклончивый ответ повис в воздухе. — Я дал ему особое задание. В подвале старой конюшни нужно разобрать завалы. Физический труд просветляет ум.
Сердце Бихтер пропустило удар. Тревога ледяной иглой кольнула под рёбрами. Подвал. Старая конюшня.
— Он там один?
— Один. Ему полезно подумать. О своём поведении.
Аднан подошёл к колыбели, проведя пальцем по бортику.
— Бихтер, подойди сюда.
— Да, Аднан.
— Я хочу проверить, насколько ты готова.
— К чему?
— К роли матери. Той матери, которой ты станешь.
Мужчина выдвинул ящик комода, извлекая банку с детской присыпкой.
— Знаешь, как пахнет младенец? — тихий вопрос прозвучал угрожающе. Крышка была откручена. Белое облако пудры взметнулось вверх, наполняя пространство сладким, приторным ароматом талька. Запах чистоты. Запах невинности.
— Понюхай, — приказ. Немного пудры высыпалось на широкую мужскую ладонь, которая тут же оказалась у лица Бихтер.
Она сделала вдох. Мелкая пыль защекотала в носу.
— Приятно?
— Да.
— Вот так должен пахнуть этот дом. Не ложью. Не изменой. А чистотой.
Внезапно резким движением Аднан схватил жену за затылок и с силой ткнул лицом в свою ладонь, полную пудры. Бихтер захлебнулась. Белая, сухая пыль забила нос, рот, глаза, перекрывая кислород. Она закашлялась, пытаясь отстраниться, но пальцы мужа держали мёртвой хваткой.
— Вдыхай! — шипение прямо в ухо. — Вдыхай этот запах! Запомни его! Это запах твоего искупления! Ты будешь пахнуть так, а не духами продажной девки!
— Папа! Что ты делаешь?! — вскрикнула Нихаль.
Аднан разжал пальцы. Бихтер отшатнулась, содрогаясь от кашля, отчаянно пытаясь стереть с лица белую маску. Пудра покрывала ресницы, щеки, губы. Она напоминала мима с потёкшим гримом. Или призрака, восставшего из пепла.
Аднан невозмутимо достал платок, вытирая руки.
— Просто урок, милая, — он улыбнулся дочери своей жуткой, добродушной улыбкой. — Бихтер нужно научиться любить простые вещи. — Торжествующий взгляд вернулся к жене. — Ты поняла меня, дорогая?
Бихтер подняла глаза. Сквозь слёзы, вызванные едкой пылью, на мучителя смотрела сухая, концентрированная ненависть.
— Я поняла, Аднан. Я буду пахнуть так, как ты хочешь.
— Отлично. — Он направился к выходу. — А теперь — обед. Кстати, Бихтер. Сегодня вечером ты ночуешь здесь.
— Здесь? — смысл слов доходил с трудом. — В детской?
— Да. — Рука легла на дверную ручку. — Я хочу, чтобы ты прониклась атмосферой. Провела ночь в ожидании чуда. Дверь будет заперта снаружи. Чтобы никто не мешал твоим медитациям.
— Но здесь нет кровати! — возмутилась Нихаль. — Папа, она же не будет спать на полу!
— В кресле вполне удобно, — отмахнулся отец. — Матери часто не спят ночами. Пусть тренируется.
Он вышел. Щелчок замка прозвучал в тишине подобно пистолетному выстрелу. Бихтер осталась стоять посреди комнаты, покрытая белой пылью, похожей на пепел сгоревшей жизни.
Плюшевый медведь на полке продолжал сверлить её стеклянным оком. Красный огонёк внутри, казалось, мигнул с нескрываемой насмешкой.
За стеной, в спальне, забилась в истерике Нихаль.
— Бихтер! Он запер тебя? Бихтер!
— Иди к себе, Нихаль, — глухо отозвалась узница через преграду. — Иди. Не зли его.
Подойдя к окну, она упёрлась взглядом в кованые решётки. Ловушка захлопнулась. Она осталась одна в комнате с игрушками, смотрящими мёртвыми глазами.
И пришло страшное осознание: этой ночью Аднан вернётся. Не сюда. Он приведёт кого-то к ней. Или покажет нечто такое, от чего захочется собственноручно вырвать себе глаза.
Бихтер медленно сползла по стене на пол. Язык невольно слизнул сладковатую пудру с губ. Вкус был приторным, тошнотворным. Именно такой вкус должен быть у яда в золотой чаше.
🤓 Благодарю за ваши ценные комментарии и поддержку. Они вдохновляют продолжать писать и развиваться.