Скрежет ключа в замке прозвучал оглушительно. Словно в мёртвом лесу переломили сухую ветку.
Громко. Сухо. Окончательно.
Бихтер даже не дрогнула. Тело, зажатое в глубоком кресле, давно онемело, но сменить позу не хватало сил. Смесь пудры, солёного пота и высохших слёз стянула щёки жёсткой коркой, превращая лицо в потрескавшуюся маску античной трагедии.
Вся ночь прошла под прицелом стеклянного глаза плюшевого медведя. Всю ночь дом дышал, скрипел половицами и перешёптывался, смакуя детали её падения.
Дверь распахнулась, впуская полоску света.
На пороге возник Аднан.
Идеально выбритый, свежий, он источал аромат дорогого лосьона с нотками сандала и утренней прохлады Босфора. Хозяин жизни, который прекрасно выспался, пока жена коротала часы в пыточной камере, замаскированной под детскую.
— Доброе утро, — мягкий, обволакивающий баритон разрезал тишину.
Мужчина шагнул внутрь, по-хозяйски оглядывая владения. Взгляд зацепился за фигуру в кресле. Скользнул по измятому подолу платья, по белым разводам на скулах, по судорожно сцепленным пальцам.
— Ты похожа на привидение, дорогая, — в голосе не было ни капли сочувствия, лишь холодная констатация факта. — Или на сломанную куклу, которую забыли починить.
Аднан приблизился. Из кармана появился белоснежный накрахмаленный платок.
— Дай-ка я вытру. Негоже хозяйке особняка встречать новый день в таком непотребном виде.
Прикосновение чужой руки обожгло кожу. Бихтер дёрнулась, пытаясь отстраниться, но стальные пальцы жёстко перехватили подбородок, фиксируя голову.
Ткань грубо прошлась по лицу. Аднан тёр с усилием, до красноты, словно желал стереть вместе с осыпавшимся тальком и саму кожу, осквернённую грехом.
— Больно... — сорвался с губ едва слышный шёпот.
— Терпи, — спокойный, даже равнодушный ответ. — Красота требует жертв. А чистота — тем более.
Закончив процедуру, он брезгливо осмотрел испачканный платок и небрежным жестом отправил его в корзину для утилизации.
— Ступай в душ. Приведи себя в порядок. Через час жду к завтраку. И постарайся изобразить счастье. Сегодня у семьи Зиягиль есть великий повод для радости.
— Какой повод? — ноги не слушались, напоминая вату, но Бихтер заставила себя подняться.
Губы мужа растянулись в улыбке. В этой гримасе было столько яда, что хватило бы отравить воды всего пролива.
— Узнаешь за столом. Это сюрприз. Особенно для тебя.
Ванная комната во флигеле встретила затхлым запахом сырости. Ржавая вода первые минуты била из крана бурым, зловонным потоком, словно кровь старого дома.
Бихтер замерла под ледяными струями. Холод обжигал, но смыть ощущение липкой грязи не удавалось.
Мочалка сдирала кожу до ссадин, тело начинало гореть, однако чувство осквернения въелось слишком глубоко. В самую душу. В подкорку.
«Что он задумал? — мысль билась в черепе испуганной птицей. — Какой ещё сюрприз?»
Память услужливо подбросила вчерашнюю картину. Перекошенное лицо Нихаль. Истерика. Тест с одной полоской. Неужели?..
Выбравшись из душа, молодая женщина завернулась в жёсткое, колючее полотенце. Зеркало запотело. Ладонь провела по стеклу дорожку, открывая отражение.
Оттуда смотрели тёмные провалы вместо глаз. В них поселился страх. Животный, первобытный ужас перед мужчиной, который когда-то казался спасением и тихой гаванью.
Нужно собраться. Необходимо надеть броню.
Выбор пал на платье цвета морской волны. Строгое, закрытое, из струящегося тяжёлого шёлка. На шею — лишь тонкая цепочка. Никаких рубинов. Никаких ошейников, подаренных мужем. Сегодня хотелось чувствовать лёгкость. Готовность исчезнуть в ту же секунду, не оставив следов.
В главном доме царила неестественная, пугающая суета. Прислуга перемещалась по коридорам быстрее обычного, пряча глаза.
Мадемуазель Дениз, застыв в холле с телефонной трубкой, отдавала распоряжения звенящим от напряжения голосом:
— Да, доктор. Срочно. Мы ждём.
Бихтер замерла на лестнице. Доктор? К кому?
В гостиной разыгрывалась сцена из плохой мелодрамы. На диване, бледная как полотно, полулежала Нихаль. Рядом, опустившись на колени, застыл Бехлюль. Он сжимал ладонь невесты так, словно держал в руках гранату с выдернутой чекой.
Фирдевс нервно курила у распахнутого окна, выпуская сизый дым в сторону сада, стараясь не смотреть на присутствующих.
— Что случилось?
Все головы резко повернулись. Нихаль подняла взгляд. В глубине зрачков плескалась жуткая смесь страха и безумного, фанатичного восторга.
— Меня тошнило, — прошептала она, едва шевеля бескровными губами. — Утром. Сильно. Я даже не смогла встать с постели.
Взгляд Бихтер метнулся к Бехлюлю.
Серый. Безжизненный. Губы сжаты в тонкую линию, а в глазах — немая мольба. «Скажи, что это ложь. Скажи, что это невозможно».
— Это может быть отравление, — слова вылетели быстрее, чем сработал инстинкт самосохранения. — Вчерашний торт… крем был слишком жирным.
— Нет! — резкий окрик Аднана заставил вздрогнуть.
Он вышел из кабинета, сияющий, словно начищенный пятак. Триумфатор.
— Это не торт, Бихтер. Это благословение.
Мужчина подошёл к дочери, бесцеремонно потеснив Бехлюля, и положил широкую ладонь на её живот. Плоский, ещё совсем девичий живот.
— Я чувствую, — торжественно, с пафосом произнёс он. — Здесь зарождается новая жизнь. Жизнь Хазнедара.
Бехлюль дёрнулся, будто получил удар хлыстом по лицу.
— Дядя, это… рано говорить. Мы женаты всего несколько дней.
— Чудеса не смотрят на календарь, сынок.
Аднан вперил в племянника тяжёлый, немигающий взор удава, гипнотизирующего кролика.
— Или ты сомневаешься в своей… мужской силе?
Тишина в комнате стала вязкой, тяжёлой, как расплавленный гудрон.
— Я вызвал семейного врача, — продолжил хозяин дома, наслаждаясь эффектом. — Он возьмёт анализы. Но я уверен. Моё сердце отца не может лгать. Сегодня мы устроим праздничный обед. В честь… великой надежды.
Фирдевс раздавила окурок в пепельнице. Руки матери предательски дрожали. Она приблизилась к дочери, встала рядом, плечом к плечу.
— Если она беременна… — едва слышный шелест, сквозь зубы, предназначенный только для ушей Бихтер. — …то наша карта бита, дочка. Ребёнок Нихаль станет центром вселенной. А мы… мы превратимся в мусор.
Бихтер посмотрела на любовника. Тот сидел, низко опустив голову. Ему была известна правда. Он знал о своей непричастности к Нихаль и отрицательном результате теста. Но молчал.
Страх перед дядей оказался сильнее истины.
— Я пойду распоряжусь насчёт меню, — собственный голос показался деревянным, чужим.
Нужно выйти. Срочно вдохнуть воздух, не отравленный запахом лжи.
День тянулся мучительно, как бесконечная пытка.
Врач прибыл спустя час. Седой, представительный мужчина, лечивший семью Зиягиль уже двадцать лет, заперся с пациенткой в спальне. Аднан, Бехлюль и женщины застыли в коридоре, словно статуи.
Тук-тук-тук.
Аднан мерил шагами паркет. Звук отдавался в висках ударами молотка. Бехлюль застыл у окна, уставившись на лес. Узник, глядящий на волю сквозь прутья решётки.
Наконец, дверь отворилась. Доктор вышел, медленно протирая очки краем халата.
— Ну?! — Аднан бросился к нему. — Говорите, доктор!
Медик покачал головой:
— Пока рано утверждать наверняка, Аднан-бей. Срок, если он есть, микроскопический. Тесты крови дадут точный ответ завтра. Но… симптомы налицо. Тошнота, головокружение, скачки давления. Это может быть беременность. А может быть… сильный психоэмоциональный стресс.
— Это беременность! — безапелляционно отрезал Зиягиль. — Я знаю.
Врач тяжело вздохнул. Опыт подсказывал: спорить с этим человеком бесполезно.
— Хорошо. Пусть будет так. Но пациентке необходим полный покой. Никаких волнений. Строгий постельный режим. Организм ослаблен. Любое потрясение может привести к… непоправимому.
— Я прослежу, — кивок был твёрдым. — Бихтер!
Молодая женщина вздрогнула.
— Да?
— Надеюсь, рекомендации [врача] услышаны? Полный покой. Ответственность за исполнение — на тебе. Придется сидеть с ней, читать книги, кормить с ложечки в случае необходимости. Станешь её ангелом-хранителем. Ведь малейшее происшествие с моим внуком... спрошу лично с тебя.
Он не произнёс «убью». Но это слово повисло в воздухе, написанное невидимыми кровавыми чернилами.
Обед назначили на семь вечера.
По приказу Аднана стол накрыли в парадном зале. Из недр буфетов извлекли лучший фарфор, фамильное серебро, сверкающий хрусталь.
Зал украшали белые розы — остатки свадебного декора. Цветы уже начали увядать, края лепестков потемнели и стали коричневыми, напоминая спёкшуюся старую кровь, но издали композиция всё ещё выглядела роскошно и зловеще.
Бихтер спустилась последней.
Чёрное платье. Глухое, длинное, облегающее фигуру словно вторая кожа. Это был вызов. Траур посреди чумного пира. Лишь белая шаль на плечах формально соблюдала приличия.
Аднан уже восседал во главе стола, облачённый в смокинг. На лице играла та самая улыбка, от которой хотелось залезть под стол и зажмуриться.
Нихаль, бледная, но торжествующая, устроилась по правую руку, обложенная подушками. Бехлюль — рядом. Он уже был пьян. Это читалось в мутных, расфокусированных глазах, в том, как нервно пальцы комкали льняную салфетку.
Фирдевс и мадемуазель Дениз заняли позиции напротив друг друга, словно два сфинкса, готовые в любой момент перегрызть сопернице глотку.
— Прошу к столу, — провозгласил хозяин, заметив жену. — Мы ждали только тебя, наша дорогая… мамочка.
Бихтер опустилась на стул напротив Бехлюля. Взгляд — прямой выстрел в глаза. «Не пей больше. Ты погубишь нас».
Но тот лишь плеснул себе вина, игнорируя слугу. Рука дрогнула, красная капля упала на белоснежную скатерть, расплываясь зловещим пятном.
— Итак, — Аднан поднял бокал. — Сегодня особенный вечер. Мы празднуем надежду. Возможно, в этом доме уже забилось новое сердце, которое объединит нас всех.
Он посмотрел на дочь с нежностью, от которой по спине пробежал мороз.
— Моя девочка. Ты подаришь нам будущее.
Нихаль зарделась, на бледных щеках выступил лихорадочный румянец.
— Я постараюсь, папа. Ради тебя. И ради Бехлюля. — Она повернулась к мужу, положив голову ему на плечо. — Скажи что-нибудь, любимый. Ты ведь рад?
Бехлюль медленно повернулся. Взгляд скользнул по лицу жены, перешёл на дядю и, наконец, остановился на Бихтер. В этой бездне боли можно было утонуть.
— Рад… — прохрипел он. — Безумно.
— Вот и славно, — кивнул Аднан. — Но этот тост я хочу посвятить не только молодым. Есть одна персона, без которой это счастье было бы невозможно. Именно она своей мудростью, терпением и… самопожертвованием проложила дорогу к этому дню.
Все замерли. Бихтер почувствовала, как ледяной холод сковал позвоночник. Она знала. Она чувствовала приближение удара.
— Бихтер, — произнёс муж, указывая на неё бокалом, словно дулом пистолета. — Моя жена. Моя опора. Она так много сделала для Нихаль. Стала наставницей. Подругой. Почти матерью. Учила женственности, помогала выбирать платье, готовила детскую. Даже… уступила свою комнату, чтобы молодым было удобнее.
Пауза затянулась. Аднан наслаждался, упиваясь властью.
— Я хочу, чтобы ты, Бехлюль, поблагодарил её. Лично. При всех. Скажи ей спасибо за то, что она… направила тебя на путь истинный. За то, что помогла сделать правильный выбор.
Бехлюль застыл с бокалом у рта. Лицо мгновенно посерело.
— Дядя…
— Встань, сынок, — мягко, но тоном, не терпящим возражений, перебил Аднан. — Прояви уважение. Твоя тётя заслужила благодарность.
Стул скрежетнул по паркету — звук ножа по стеклу. Бехлюль поднялся тяжело, покачиваясь. Глаза наливались кровью и безумием. Пружина, сжимавшаяся месяцами, лопнула.
— Спасибо… — Голос срывался. — Спасибо, Бихтер. За то, что ты… — Дыхание перехватило. — За то, что открыла мне глаза… на истину.
Аднан подался вперёд. В его глазах вспыхнул опасный, хищный огонёк. Он ждал. Провоцировал.
— Что такое семья? — подсказал он вкрадчиво.
Кривая, страшная усмешка исказила лицо племянника.
— Нет. Не семья. За то, что ты показала мне, что такое… ад. И что такое любовь.
Тишина в зале стала вакуумной. Воздух выкачали. Нихаль испуганно округлила глаза. Фирдевс побледнела под толстым слоем румян. Мадемуазель Дениз застыла с вилкой у рта.
Бехлюль поднял бокал выше. Вино плескалось через край.
— Я хочу выпить… за истину! — выкрикнул он, срываясь на истерику. — Хватит лжи и этого дешёвого театра! Моё терпение лопнуло. Аднан, жаждешь откровений? Тебе интересно, чей это ребёнок? Мечтаешь услышать, кому на самом деле принадлежит моё сердце?
Он смотрел прямо на Бихтер. В глазах читалось решение. Самоубийственное, безумное желание сжечь всё дотла. Прямо здесь. Сейчас. Он назовёт имя.
Доля секунды на осознание. Если прозвучит хоть слово — они трупы. Не фигурально. Реально. Аднан не простит публичного унижения. А Нихаль… Нихаль не переживёт.
Нужно остановить. Любой ценой. Заставить замолчать. Переключить внимание. Нужен шок.
Ладонь Бихтер, лежавшая на столе рядом с высоким бокалом для воды, сжалась. Тонкое венецианское стекло. Хрупкое, как их жизни.
Мыслей не было. Только инстинкт.
Пальцы сомкнулись. Резко. До хруста.
ДЗЫНЬ!
Звук лопнувшего хрусталя прозвучал выстрелом. Осколки брызнули во все стороны. Острые как бритвы, края впились в нежную плоть. Глубоко. До кости.
Кровь хлынула мгновенно.
Густая, тёмная, горячая. Она залила белоснежную скатерть, расцветая на ней огромным пугающим цветком. Алые капли пачкали чёрное платье, летели в тарелку, разбивались о пол.
— А-а-а! — вскрик получился натуральным. Боль была адской, пронзающей.
Все вскочили. Бехлюль осёкся на полуслове. Рот остался открытым, зрачки расширились от ужаса. Кровь. Слишком много крови. Пьяный угар слетел, как шелуха.
— Бихтер! — визг Нихаль разрезал воздух.
— Боже мой! — ахнула Фирдевс.
Аднан оказался рядом через секунду. Схватил пострадавшую руку. Багровая жидкость текла по его пальцам, пачкая дорогие манжеты.
— Ты что наделала?! — рявкнул он.
В голосе не было страха за жену. Только злость за испорченный спектакль.
— Я… я случайно… — шёпот побелевших губ. — Бокал… он лопнул…
Взгляд на Бехлюля. Полный боли и предостережения. «Замолчи. Ради всего святого, замолчи».
Племянник рухнул на стул, закрывая лицо руками. Он понял. Она порезала себя, чтобы спасти его. Чтобы заткнуть ему рот собственной кровью.
— Салфетки! Быстро! — команда Аднана вывела слуг из ступора.
Мадемуазель Дениз, оказавшись рядом с аптечкой (которую в последнее время всегда носила с собой), профессионально перехватила запястье, пережимая артерию.
— Глубокий порез, — сухая констатация. — Нужно шить. Внутри много стекла.
— Я отвезу её в больницу! — Бехлюль подорвался с места.
— Сидеть! — рык дяди пригвоздил его обратно. Презрение во взгляде Аднана можно было потрогать руками. — Ты пьян. Ты никуда не поедешь. Хайри! Машину! Я отвезу её сам.
Муж подхватил Бихтер под руку. Она едва держалась на ногах. Голова кружилась от боли и потери крови. Алые капли падали на паркет, оставляя след. Как в жуткой сказке про Гензель и Гретель, только вместо хлебных крошек — жизнь.
— Прости… — шептала она. — Я испортила ужин…
— Ты всегда всё портишь, — процедил он сквозь зубы, выводя жену из зала. — Даже когда пытаешься помочь.
У дверей Бихтер обернулась. Последнее, что выхватил взгляд — лицо Бехлюля. Он смотрел на окровавленную скатерть. На то место, где только что была её рука. И плакал. Беззвучно, страшно.
В салоне автомобиля повисла тишина. Аднан вёл одной рукой, другой держал телефон, вызывая личного хирурга в частную клинику. Бихтер прижимала к ране полотенце, уже насквозь промокшее и тяжёлое. Боль пульсировала в такт сердцу.
— Зачем ты это сделала? — вопрос прозвучал неожиданно, без поворота головы.
— Бокал был тонким… я просто сжала его…
— Не ври мне. — Спокойствие в его голосе пугало больше крика. — Я видел твои глаза. Ты поняла, что он собирается сорваться. И решила отвлечь внимание. Героически бросилась на амбразуру.
Он усмехнулся.
— Жертвуешь собой ради него. Как трогательно. И как глупо. Думаешь, спасла? Нет. Просто отсрочила казнь. Он всё равно сломается. Рано или поздно. А у тебя теперь будет шрам. На всю жизнь. Уродливый шрам на твоей идеальной руке.
Бихтер смотрела в окно на мелькающие силуэты деревьев.
— Шрамы украшают, Аднан. Они напоминают о том, что мы выжили.
— Выжили? — смех мужа был сухим, как треск веток. — О нет, дорогая. Ты не выжила. Ты просто ещё не поняла, что уже мертва.
Машина въехала в ворота клиники.
Аднан обошёл авто, открыл дверь, помог выйти. Бережно, заботливо. Для персонала — любящий супруг, который привёз пострадавшую. Но пока они шли по коридору, его пальцы сжимали локоть так сильно, что завтра там расцветут синяки.
— Улыбайся, — шепнул он на ухо. — Нас видят.
Хирург накладывал швы без наркоза — Бихтер отказалась, сославшись на аллергию. Ложь. Ей нужно было чувствовать эту физическую боль, чтобы заглушить другую, разрывающую сердце.
Аднан стоял рядом. Наблюдал, как игла протыкает кожу, как стягиваются края раны. С холодным, анатомическим интересом вивисектора.
— Шесть швов, — резюмировал врач, накладывая повязку. — Вам повезло, мадам. Сухожилия целы. Но рукой придётся не пользоваться две недели.
— Ничего, — ответил за неё Аднан. — У неё есть я. Я буду её руками.
Когда они покинули клинику, город накрыла ночь. Воздух был морозным и чистым.
— Домой? — спросил водитель.
— Нет, — отрезал Аднан. — В ялу. На ферме слишком сыро для раненой. Мы возвращаемся в город. Все вместе. Эксперимент с природой окончен.
Бихтер закрыла глаза. Яла. Особняк на берегу. Её тюрьма. Её роскошный склеп. Но там, по крайней мере, не было медведей с камерами в глазах. Или были?
Взгляд упал на забинтованную кисть. Белый бинт. Алое пятно, проступающее сквозь марлю.
Алая роза в бокале с ядом. Она выпила этот яд до дна. И попросила добавки.
🤓 Благодарю за ваши ценные комментарии и поддержку. Они вдохновляют продолжать писать и развиваться.