Утро было ясным и холодным. Солнце, выглядывающее из-за туч, выбеливало краски города, подчёркивая унылость спальных районов по дороге к больнице. Ника сидела на пассажирском сиденье машины Артёма, молча глядя в окно. Она рассказала ему все, скупо, без эмоций. О бросившем семью отце, о неожиданной вести от дяди, о болезни отца, о деньгах, которых нет. Артём слушал, не перебивая, только иногда кивал.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aW-bsbRar2Hb0KQd
- Да, непростая ситуация, – тихо сказал он, когда она умолкла. – И что теперь будешь делать?
- Встречусь с ним. Поговорю. Потом… потом открою сбор средств в интернете. Это единственный шанс. Не для него, – она поправилась, – для меня. Чтобы совесть была чиста.
Артём бросил на нее быстрый взгляд.
- Ты точно этого хочешь? Иногда… иногда лучше не ворошить прошлое. Оно бывает очень токсичным.
- Я уже ворошу. Оно само на меня навалилось. Теперь я должна с этим разобраться.
Он ничего не ответил, только прибавил скорость. Областной онкодиспансер предстал перед ними мрачным, серым комплексом зданий советской постройки. Даже солнце не могло скрасить его унылую архитектуру. Воздух вокруг, казалось, был пропитан другим запахом – не больничной асептикой, а тихим отчаянием и безнадёжностью.
Ника вышла из машины, и холодный ветер обжёг ей лицо.
- Я не знаю, надолго ли я здесь. Как разговор с отцом пойдёт… Ещё с врачом нужно поговорить.
- Я понимаю. Я подожду, сколько нужно, – сказал Артём так же просто, как и в тот раз у ЗАГСа.
Она кивнула, не в силах говорить, и направилась к главному входу. Внутри был тот же запах – дезинфекции, лекарств, варёной капусты из столовой и чего-то невыразимо грустного. У информационного стола пожилая вахтерша, не глядя, буркнула номер этажа и корпуса.
Длинные, выцветшие коридоры, затёртый линолеум, тележки с бельём, медсестры с пустыми, ничего не выражающими глазами. Это был мир, отгороженный от жизни, преддверие. Ника шла, и с каждым шагом сердце замирало все сильнее. Она искала не отца. Она шла на встречу с призраком, с олицетворением всех своих обид, страхов и детских вопросов без ответов.
Палата была на четвёртом этаже, в самом конце коридора. Дверь приоткрыта. Ника замерла на пороге, не решаясь войти. Внутри было три койки. У окна – пусто. На ближней к двери лежал совсем древний старик, спал, беззвучно шевеля губами. И у дальней стены…
Она вгляделась. На кровати лежал какой-то маленький, ссохшийся человек, укрытый до подбородка серым больничным одеялом. Голова была повёрнута к стене, видна только редкая седая щетина на щеке и ухо, странно крупное и бледное на фоне иссохшей кожи. Рядом, на тумбочке, – стакан с водой, чашка, пачка салфеток. Больше ничего. Ни книг, ни телефона. Ничего личного.
- Пришла всё-таки? – хриплый голос за спиной заставил ее вздрогнуть.
Ника обернулась и увидела дядю Пашу. Он выглядел еще более жалко, чем вчера, глаза были красными и опухшими от недосыпа.
- Я боюсь, – прошептала Ника, кивнув в сторону спящей фигуры. – Я уже думаю, что зря я приехала.
Дядя Паша заморгал. В его глазах мелькнула слабая, болезненная надежда.
- Не бойся, Вероника… Заходи, заходи. Он только уснул. Ночью плохо было, кричал от боли, совсем недавно затих. Я не стал ему говорить, что вчера был у вас, не надеялся, что кто-то из вас придёт.
Ника переступила порог. От запаха в палате навернулись слёзы на глаза – здесь, в воздухе, витала какая-то безысходность. Ника подошла к кровати и заглянула в лицо спящего.
И не узнала. Совсем. Ничего от того сильного, громогласного мужчины, образ которого, хоть и стёршийся, она хранила в глубине памяти. Перед ней лежал скелет, обтянутый желтовато-серой кожей. Впалые щеки, синеватые тени под глубоко запавшими глазами, резкие, чересчур чёткие скулы. Дыхание было поверхностным, прерывистым, со слабым свистом на выдохе. Одна рука, страшная, костлявая, с выступающими узлами вен, лежала поверх одеяла. На запястье – браслетик с фамилией.
Это был не отец. Это была тень, измождённая болезнью и, как ей вдруг с жестокой ясностью показалось, жизнью. Жизнью, прожитой без них.
- Саша, – тихо позвал дядя Паша, осторожно дотрагиваясь до плеча брата. – Саня, проснись. К тебе гостья.
- Зачем? Не надо будить, - прошептала Ника.
Но было поздно. Веки на измождённом лице дрогнули, медленно приподнялись. Глаза… Он смотрел на нее, не понимая, не узнавая. Потом взгляд сфокусировался.
Наступила тишина. Казалось, замерли даже звуки больницы за дверью. Он смотрел, а она не могла отвести взгляд. В его глазах ничего не происходило. Ни вспышки радости, ни потока слез, ни даже стыда. Был лишь медленный, мучительный процесс осознания. Как будто его сознание, затуманенное болью и лекарствами, с огромным трудом поднялось со дна, чтобы опознать посетителя.
- Ни-куша? – прошептал он.
Голос был отдалённо узнаваем, но теперь лишён даже тени былой силы. Это был звук, который издавала ржавая петля.
Ника кивнула, сжав челюсти до боли. Она не могла вымолвить «папа». Это слово застряло где-то глубоко-глубоко внутри ещё в детстве.
Он попытался приподняться, слабо заёрзал на подушке. Дядя Паша бросился помогать, подложил еще одну подушку. Отец устроился, его дыхание стало ещё более тяжёлым от этого незначительного усилия.
- Зачем… приехала? – с трудом выдавил он. Не «как я рад», не «прости». «Зачем». Как будто ее визит был досадной помехой, еще одной каплей в море его страданий.
Этот холодный, отстранённый вопрос окатил ее ледяной водой. Все ее сложные чувства – гнев, жалость, желание что-то доказать – на мгновение смешались в единое, острое чувство неловкости. Словно она приехала не по адресу. Словно она была здесь не нужна.
Ника ждала увидеть в глазах отца вину, стыд, мольбу, но увидела лишь туманную боль и абсолютное всепоглощающее ожидание конца.
- Дядя Паша сказал о твоей болезни, поэтому приехала, – тихо произнесла Ника.
- Пашка… болтун, – с лёгким, едва уловимым раздражением произнёс отец и закрыл глаза, будто разговор исчерпал его силы. – Ничего… не надо. Всё… кончено.
- Твоя дочка хочет помочь, Саня! – вступил дядя Паша, и в его голосе зазвучали нотки отчаянной надежды. – Вероника собирается помочь собрать деньги на операцию!
Отец снова открыл глаза. На этот раз в них промелькнуло что-то острое, болезненное. Не надежда. Страх. Или стыд.
- Не надо, – резче сказал он. – Мне уже ничего не поможет. Прими… как есть. Не надо ни у кого просить… не унижай себя просьбами.
- Это не унижение! – вдруг вырвалось у Ники, и ее собственный голос прозвучал для нее незнакомо, звонко и громко в больничной тишине. – Это шанс.
Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Казалось, он впервые действительно видит ее. Не семилетнюю девочку в платьице в горошек, а взрослую незнакомую женщину с твёрдым, непроницаемым лицом.
- Ты… похожа на мать, – тихо произнёс он. – Такая же… упрямая. С характером. Зря я всё испортил. Всю жизнь…
Он закашлялся, сухой, раздирающий кашель сотряс его хрупкое тело. Дядя Паша подал ему чашку с водой, но Александр лишь отмахнулся, сжавшись от спазма. Когда кашель стих, он был еще бледнее, дыхание участилось. Ника увидела, что на подушке остались свежие красные капельки.
Эти маленькие капельки, этот знак приближающегося конца подействовал на Нику сильнее любых слов. Вся её холодная решимость дала трещину. Перед ней был не монстр из детских кошмаров. Перед ней умирал беспомощный, разбитый жизнью человек. Её отец.
- Где взять документы? – спросила она, обращаясь больше к дяде Паше, чем к отцу. – Мне нужны все документы: диагноз, история болезни, счета из клиники в Москве, реквизиты. Всё, что есть. И разрешение от него на публикацию в соцсетях.
- Не будет разрешения, – прошептал отец. – Не надо… позорить меня. Стыдно…
- Александр, – впервые за все время она назвала его по имени, и это прозвучало как пощёчина. – Я делаю это не только для тебя. Я делаю это для себя. Чтобы потом не думать, что могла помочь и не попробовала. Дайте мне бумаги.
Последние слова прозвучали как приказ. Александр слегка кивнул брату. Дядя Паша засуетился, начал рыться в тумбочке, стоящей рядом с кроватью. Отец Ники смотрел в потолок, его лицо было неподвижной маской страдания и смирения. Он проиграл. Ему не хватило сил даже на то, чтобы отстоять своё право тихо и незаметно уйти.
Ника забрала пачку бумаг – выписки, справки, распечатанные из интернета цены частных московских клиник с заоблачными суммами. Все выглядело жутко официально и безнадёжно.
- Я свяжусь с врачами, уточню всё, – сказала она, не глядя на отца. – И открою сбор. Как только будет какая-то информация… дядя Паша, я вам позвоню.
Она повернулась к выходу.
- Ника… – его голос остановил ее у двери. Он снова говорил, не глядя на нее. – Не трать силы. Живи своей жизнью. Забудь про меня… как я когда-то забыл про вас… Прости… и Надя пусть меня простит.
Она не обернулась. Вышла в коридор, прошла мимо шумного поста медсестёр, спустилась по лестнице. Только выйдя на улицу, под осеннее солнце, она позволила себе сделать глубокий, судорожный вдох. Воздух был холодным и чистым, он обжигал лёгкие после больничной затхлости.
Артём ждал в машине, читая что-то в телефоне. Увидев ее, он сразу завёл мотор и включил печку. Ника молча села, положила пачку документов на колени и уставилась в окно.
- Ну как? – осторожно спросил Артём, трогаясь с места.
- Он умирает, – просто сказала Ника. Голос был ровным, пустым. – И не хочет, чтобы его спасали. Не хочет быть обязанным. Особенно… мне.
- А ты что решила?
- А я решила помогать. Потому что я – не он. Знаешь, он прощения попросил, но сказал эти слова как будто не мне, а в пустоту… - произнесла Ника, задумчиво глядя в окно
Дома ее ждал Лёва, который радостно потянулся к ней с криком «Мама!», и мать с немым вопросом в глазах. Ника обняла сына, прижалась к его тёплой щеке, и только тогда внутренняя дрожь начала понемногу утихать.
Она не стала рассказывать подробностей. Сказала только: «Он очень плох. Надежды мало , но я берусь за сбор средств».
Вечер и всю ночь Ника провела за ноутбуком. Она написала текст. Не с первого раза. Первые варианты выходили слишком гневными, обвинительными. Потом – слишком сентиментальными, фальшивыми. Нужна была душа. Боль. Искренность, которую она сама едва ли могла сейчас ощутить. Наконец, глубокой ночью, когда в квартире стояла тишина, она отключила все фильтры и написала так, как чувствовала.
«История не об отце, который бросил. История о дочери, которая решила помочь».
Она не стала врать. Не стала рисовать образ несчастного, но любящего родителя, павшего жертвой обстоятельств. Она написала правду. О семилетней девочке, которая ждала у окна. О годах молчания. О боли, которая превратилась в равнодушие. И о появлении дяди Паши, которое всё перевернуло.
Ника написала о том, что сейчас чувствует: не любовь, не прощение, а долг. Долг перед самой собой – не опустить руки. «Я не знаю, смогу ли я его когда-нибудь простить. Но я знаю, что не смогу жить с мыслью, что не попыталась дать ему шанс, когда этот шанс появился. Даже если этот шанс – один на миллион».
Она сфотографировала документы, тщательно заретушировав персональные данные, но оставив печати и страшные слова диагноза. Сфотографировала счёт из московской клиники с суммой предоплаты – 200 000 рублей. И общую смету – 1 850 000 рублей. Цифры говорили сами за себя.
Самое сложное было – фотография. Людям нужно было лицо. Не просто диагноз. Она снова поехала в больницу на следующий день. На этот раз одна, на общественном транспорте, решив не беспокоить Артёма, который категорически отказывался брать с неё деньги за проезд.
Отец спал. Она сфотографировала его руку, лежащую на одеяле. Костлявую, с браслетом. Руку, которая когда-то, может быть, держала ее руку в своей. Фото получилось пронзительным и не нарушающим его просьбы о не публичности.
Ника создала страницу на сайте крупнейшего благотворительного фонда. Заполнила все поля. Указала адрес своей электронной почты. И нажала кнопку «Запустить».
Первые несколько часов ничего не происходило. Пожертвовали пять тысяч рублей. Ника чувствовала приступ паники. Собрать больше миллиона? Это безумие. Это невозможно.
Тогда она подключила свои профессиональные навыки. Написала личные сообщения всем, с кем когда-либо сотрудничала: коллегам-маркетологам, владельцам тематических пабликов, блогерам среднего масштаба, которых когда-то консультировала. Она не просила денег. Она просила помочь распространить информацию.