«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 49
– Мария, да ты спишь, что ли? – голос Воронцова выдернул меня из глубины собственных мыслей, где уже достраивала счастливое и совершенно невозможное будущее. Я стояла в коридоре вагона и зачарованно следила, как последние лучи солнца растворялись в лиловой дымке над крышами Лондона, окрашивая город в акварельные, нереальные тона. Мысленно я уже улетела далеко от этого поезда, от всей этой опасной игры с дипломатами и слежкой.
– Прости, задумалась, – смущённо выдохнула я, поспешно возвращаясь в наше купе, чувствуя на себе пристальный, изучающий взгляд Воронцова.
Поезд тронулся так мягко, что движение стало заметно лишь по начавшему уплывать за окном перрону. За стеклом поплыл бесконечный, убаюкивающий калейдоскоп угасающего дня. Мегаполис не хотел отпускать нас, протягивая вдоль путей цепкие щупальца пригородов, длинные ряды одинаковых кирпичных домов с аккуратными садиками, промзоны, похожие на скопления гигантских инопланетных организмов.
Только спустя добрый час бетонные джунгли начали редеть, уступая место бархатистой темноте полей, ухоженным перелескам и редким, уютным городкам, чьи огоньки манили теплом и покоем. Но ощущения дикой, нетронутой природы здесь, кажется, и не найти вовсе – каждый клочок земли был кем-то освоен, обжит, окультурен, поставлен на службу человеку. Это была иная, упорядоченная красота.
Я снова погрузилась в созерцание, заворожённая мельканием одиноких огней в наступающих сумерках. Они вспыхивали и гасли, как далёкие звёзды. Ритмичный, приглушённый перестук колёс был больше похож на ровное биение огромного спокойного сердца, чем на привычный, укачивающий грохот российских поездов. Этот состав не ехал – он бесшумно скользил по рельсам, как роскошная яхта по гладкой воде, не допуская ни малейшей тряски или боковой качки. Комфорт был абсолютным, почти нереальным.
– О чём ты думаешь? – вопрос прозвучал негромко, нарушая моё уединение с миром за окном.
Матвей сидел в глубоком кожаном кресле напротив, и между нами был лишь небольшой полированный столик, на котором стоял изящный фарфоровый сервиз и хрустальная вазочка, полная радужных обёрток. Аромат фруктового чая, заваренного прямо в крошечном прозрачном чайнике, витал в воздухе. Я потянулась было к чашке, но мысль о недавнем сытном ужине в ресторане, о пряных соусах и декадентском десерте заставила быть осторожнее. Мои заветные 50 плюс-минус два килограмма и талия, которую я с гордостью называла «эсочкой», были результатом не генетики, а постоянной, почти монашеской дисциплины.
Одна лишняя конфета сейчас казалась маленьким предательством. Хотя, признаться себе честно, после сегодняшнего вынужденного пиршества пара сотен граммов, наверное, уже беззастенчиво прилипли… Ничего, потом сгоню. Ой, надо же, я опять зависла, а он ждёт ответа!
– Прости, я просто… Да неважно, – отмахнулась от его вопроса, чувствуя, как от простоты этой фразы становится ещё более неловко
– Для меня всё, что связано с тобой, имеет значение, – вдруг произнёс Воронцов, и его голос потерял привычные оттенки иронии или деловитости. Он прозвучал тихо, но с такой каменной твёрдостью, что эти слова, будто тёплые, густые волны, прошли сквозь всё моё существо, смывая накопившееся напряжение, страх и усталость. Они застряли где-то под сердцем, заставляя его биться чаще.
– Матвей… Послушай, – начала я, чувствуя, как от волнения начинает предательски подрагивать голос. Закусила нижнюю губу, почти до боли, пытаясь собраться. – Ты, конечно, можешь вести себя как вздумается. У тебя достаточно и власти, и денег, чтобы позволить себе любые… капризы. Говорить красивые слова, делать вид, что ухаживаешь, окружать вниманием… Даже постараться соблазнить. У тебя, я думаю, с этим проблем не бывает. Но я… не хочу так и не могу.
– Как «так»? – его брови удивлённо поползли вверх, на лбу обозначилась лёгкая складка.
– Не хочу быть твоим мимолётным увлечением, Матвей. Красивой игрушкой на пару недель, пока не надоест или пока не появится следующая, более статусная или более доступная. – Высказать это вслух было и больно, и стыдно, но необходимо.
– С чего ты взяла, что у меня есть такое желание? – в его голосе прозвучало неподдельное, почти ребячье изумление. – Разве я хоть одним словом, одним жестом дал тебе понять, что собираюсь с тобой… играть? Что мои интерес и симпатия – не более чем тактика?
– Нет, но… – замялась, беспомощно разводя руками, чувствуя, как горит лицо. – Просто посмотри на нас объективно. Я – самая обычная девушка из простой семьи, со скучной работой. Моя жизнь протекает между офисом и однушкой. А ты… Ты – человек из другого измерения. Ты из тех, кто двигает фондовые рынки, с кем советуются министры, о ком пишут в деловых сводках на первых полосах. Мы из разных, не просто разных, а параллельных миров. В твоём мире такие, как я, – это… фон, обстановка.
– Какое это имеет значение? – спросил Воронцов, и в его тоне читалась искренняя, неподдельная растерянность, будто задала ему вопрос на неизвестном языке. Но вдруг до него дошло. Взгляд просветлел, в уголках губ дрогнуло понимание. – А! Понял! Ты думаешь, что такой, как я, человек с такими… возможностями, может видеть в женщине только социальный лоск, связи, происхождение или, на худой конец, просто красивую, дорогую обёртку? А ко всем остальным, кто не вписывается в эти рамки, относится как к забавным безделушкам, на которые приятно потратить немного времени и ресурсов? Верно угадал?
– Ну, не то чтобы прямо так… – уклончиво пробормотала я, не желая звучать грубо или обидеть его. – Но стереотипы, они… существуют не просто так.
– Так вот, Мария, – его голос приобрёл необычайную, почти стальную серьёзность. Он облокотился на столик, сокращая расстояние между нами. – Посмотри мне в глаза. Пожалуйста. Не в окно, не на свои руки, а прямо на меня.
Я заставила себя медленно поднять взгляд, преодолевая внезапно нахлынувшую робость. Его глаза, обычно такие насмешливые, проницательные и холодно-аналитические, сейчас горели ровным, тёплым, почти янтарным светом. В них не было ни капли снисхождения, ни игры, ни расчёта – только странная, пугающая своей интенсивностью открытость и какая-то невероятная, всепоглощающая глубина.
– Я никогда, – начал он, отчеканивая каждое слово, не отводя взгляда, – не оцениваю женщин, которые мне по-настоящему, вот так интересны, по каким-то внешним, надуманным, материальным меркам. Для меня в человеке важны всего три вещи: ум – не образование из престижного вуза, а живой, острый ум; доброта – не слюнявая слащавость, а внутренняя порядочность и сила быть гуманной; и, наконец, то самое, неуловимое – как она ко мне относится. Не к моему счёту в банке или к моей известности, а ко мне самому. И за это короткое, но невероятно насыщенное время, – он сделал маленькую паузу, – я успел убедиться, что в тебе, Мария, есть всё это. И даже больше. Прости за наглую самоуверенность, – губы его тронула едва заметная улыбка, – но кажется, ты испытываешь ко мне схожие чувства. Такие же сильные, смятенные и настоящие, как и я к тебе.
Я опустила глаза, чувствуя, как по щекам, шее, даже ушам разливается горячий, предательский румянец. Он накатывал волнами. Через несколько секунд лицо моё пылало так, будто только что вышла из раскалённой сауны, и этот жар было не скрыть.
– Скажи, я прав? – его голос прозвучал тише, но с новой, жгучей настойчивостью. – Ты ведь чувствуешь то же самое? Это не просто благодарность или симпатия. Это… больше. Признайся.
Сердце бешено колотилось, перехватывая дыхание, делая его поверхностным и частым. В ушах зашумела кровь. Дико, панически захотелось вырваться из этого внезапно ставшего тесным и душным купе, подбежать к окну в коридоре, с силой распахнуть его (хотя знала, что это невозможно) и глотнуть полной грудью холодного, колючего ночного воздуха, чтобы остудить этот пожар внутри. Но этот ультрасовременный состав был герметичен, как космический корабль. Здесь даже привычных тамбуров с открывающимися форточками не было – только гладкие, непробиваемые стеклопакеты.
– Что же ты молчишь? – снова спросил он, и в его ровном тоне появилась лёгкая, едва уловимая тревожная нотка, будто действительно боялся услышать не тот ответ.
– Да… – прошептала я едва слышно, почти без голоса, продолжая с исступлённым вниманием изучать сложный геометрический узор на тёмно-синем ковролине.
– Что? Не расслышал, – заявил Воронцов с абсолютно непроницаемым, каменным лицом, хотя уголки его глаз чуть сузились. – Здесь, знаешь ли, шумно от колёс.
Он, конечно, бессовестно лгал. В салоне первого класса царила такая гробовая, звенящая тишина, что можно было бы услышать, как закипает вода в термопасте, как тикают часы на запястье. Шум колёс был лишь далёким, убаюкивающим гулом.
– Да, – повторила я чуть громче, но всё ещё шёпотом, сжимая в ладонях складки своего платья, чувствуя, как холодеют пальцы.
– Прости, у меня, кажется, уши сегодня заложило, – продолжал Матвей с деланным, преувеличенным беспокойством, разводя руками. В его глазах, однако, заплясали знакомые, торжествующие искорки. – От перепада атмосферного давления, должно быть. Совсем не разборчиво.
Терпение моё лопнуло. Этот невыносимый, упрямый, настойчивый, бессовестный человек! Он выманивал это признание, как опытный рыбак, травил душу, не давая ни шанса на отступление. Я резко вскинула голову, поймала его пристальный взгляд, полный невысказанного ожидания, надежды и какой-то трогательной, почти юношеской неуверенности, спрятанной за маской уверенности. И выпалила так громко, так отчаянно-ясно, что, казалось, это слово отозвалось эхом во всём спящем вагоне, сломав тишину:
– Да!!!
Мой почти крик прорезал тишину купе, и маленькая фигурка в соседней комнате вздрогнула, зашевелилась. Даша приподнялась на локте, протирая кулачками сонные глаза. Её взгляд, мутный от недавнего сна, был полон детского, чистого недоумения.
– Мама, ты чего кричишь? – прозвучал её сиплый от сна голосок.
У меня внутри всё перевернулось, а дыхание словно застряло в груди. Она меня… мамой назвала?! Не «тётей Машей», не как-то иначе, а именно так, просто и естественно, как будто так и было всегда. От этого слова по коже пробежали мурашки – странная смесь паники, нежности и какой-то всепоглощающей, почти болезненной радости.
– Дашуня, всё в порядке, – спешно ответила я, стараясь проглотить подступивший к горлу нервный ком и сделать голос максимально спокойным, ровным. Я сделала вид, что не заметила главного в её фразе. – Просто у твоего папы уши заложило, вот мне и пришлось пошуметь немножко, чтобы он услышал. Прости, что разбудила.
– А, ну ладно тогда, – безропотно пробормотала девочка, её веки снова тяжело сомкнулись, и через пару секунд её дыхание стало ровным и глубоким. Она снова погрузилась в сон, доверчивая, как котёнок.
Но тишина, воцарившаяся после её вопроса, была уже иной. Она была густой, насыщенной смыслом. Минуты через две Воронцов наклонился ко мне. Его улыбка стала такой широкой и безудержно счастливой, что, казалось, вот-вот расколет его обычно сдержанное лицо.
– Она тебя назвала мамой, – прошептал он, и в его шёпоте звучало торжествующее, ликующее изумление. – Ты заметила?
– Матвей, она просто оговорилась, – отмахнулась я шёпотом в ответ, пытаясь вернуть реальности её привычные, разумные очертания. – Полусонный ребёнок, неловкость, новые обстоятельства…
– А мне кажется, что нет, – мягко, но непреклонно парировал он. – Это не оговорка. Даша стала тебя воспринимать иначе. Сердцем, а не разумом. Ты для неё уже не просто тётя Маша. Ты стала… значимой. По-настоящему.
Я лишь пожала плечами, делая вид, что ничего особенного не случилось. Но внутри бушевал настоящий праздничный салют. Мне дико, безумно хотелось вскочить и запрыгать на месте, засмеяться громко и без причины. И в то же время эта радость была странной, пугающей. «Зачем мне это? – пронеслась трезвая мысль где-то на задворках сознания. – Конечно, ребёнку нужна мать. Её собственную она почти не помнила, лишь видела на фотографиях красивую женщину, к которой не испытывала никаких чувств. А тут появилась я. Все эти дни – постоянно рядом. Укладываю спать, читаю сказки, уговариваю съесть кашу, смеюсь над её детскими шутками. Я стала для неё островком стабильности и тепла в этом безумном, несущемся куда-то мире. И её детское, чистое сердце просто отозвалось на эту заботу самым естественным в мире словом».
Воронцов сидел напротив и смотрел на меня. Смотрел не так, как раньше – с интересом, с азартом, с расчётом. Его взгляд был каким-то… тихим. Глубоким. Полным какого-то безмолвного понимания и смущающей до глубины души нежности. Он изучал моё лицо, будто читал каждую проносящуюся в голове мысль.
– Что? – снова спросила, на этот раз уже шёпотом, чувствуя, как под этим взглядом снова начинаю краснеть.
– Ничего, – загадочно ответил он, и его улыбка стала ещё мягче, ещё теплее. Воронцов ничего не добавил, но в этом «ничего» ощущалось больше смысла, чем в длинной речи. В нём было «всё». Признание, надежда, будущее.
Так мы и ехали дальше в сгущающейся за окном ночи. Мои мысли, уже успокоившись, кружились вокруг одного простого, ёмкого слова, нечаянно сорвавшегося с детских губ. Оно висело в воздухе купе, наполняя его незримым, тёплым светом. Благо, путешествие было не слишком длинным. Но даже за оставшееся время мир вокруг как-то неуловимо, но необратимо изменился. Он приобрёл новые, более прочные и важные очертания.