Мать мужа плакала в трубку третий час подряд, а я смотрела на жестяную коробку из-под датского печенья и считала. Триста сорок тысяч рублей. Три года жизни на гречке и куриных спинках. Три года латания зимнего пальто и мечты об одиннадцатиметровой кухне в новостройке на окраине.
— Лена, ну скажи ей хоть что-нибудь, — Сергей протянул мне телефон дрожащей рукой. — Мама же волнуется.
Я молча закрыла крышку коробки. Металл щёлкнул — плотно, окончательно. Как захлопывается дверь, за которой остаются все твои планы.
Всё началось два дня назад. Сергей вернулся с работы бледный, остановился в дверях кухни и выдохнул:
— Мама звонила. У Светки проблемы с ипотекой.
Я даже не обернулась от плиты. Светлана, младшая сестра мужа, жила в режиме вечного кризиса. Её «проблемы» случались с регулярностью смены времён года.
— Что на этот раз? Маникюр не удался?
— Зря ты так. Банк грозится отобрать квартиру. Просрочка три месяца, набежали штрафы. Мама говорит, надо триста тысяч — закрыть долг и несколько платежей вперёд.
Я поставила ложку. Обернулась. Сергей стоял, опустив плечи, и не мог встретиться со мной взглядом.
— Нет, — сказала я. — Мы три года копили эти деньги. Я зимнее пальто четвёртый сезон ношу. Ты в ботинках ходишь, которые насквозь промокают. Чтобы твоя сестра свою ипотеку закрыла? Пусть машину продаёт.
— Она же семья...
— Семья — это мы с тобой. А Светка пусть работу ищет. Не «менеджером по развитию личного бренда», а нормальную.
Вечер был испорчен. Сергей ушёл на кухню и больше не возвращался к разговору. Но я знала — это только начало. Ирина Петровна просто так не отступает.
В субботу она пришла сама. Я открыла дверь и увидела свекровь с тортом в руках и виноватой улыбкой на лице.
— Леночка, деточка, еле дошла. Сердце совсем барахлит, — она прижала ладонь к груди и тяжело вздохнула.
Мы сели на кухне. Торт оказался приторным, коржи сухие. Ирина Петровна говорила о погоде, о соседях, о выросших ценах. Я ждала. Знала, что сейчас начнётся.
— Серёженька, ты с Леночкой поговорил? Про Светочку?
— Мам, мы не можем, — Сергей опустил глаза. — Мы сами квартиру хотим купить.
— Квартира подождёт, — свекровь махнула рукой. — А сестра у тебя одна. Ей коллекторы звонят, угрожают. Девочка ночами не спит.
— Ирина Петровна, — я положила ложку. — Светлане тридцать два года. Пусть работу найдёт. В любом магазине продавцы нужны.
Свекровь посмотрела на меня так, будто я предложила отправить её дочь на каторгу.
— В магазин? Мою Свету? У неё два высших образования! Психолог и маркетолог! Она не может в магазине стоять!
— А мы можем три года на одной гречке сидеть?
— Серёжа хорошо зарабатывает, — отрезала Ирина Петровна. — А ты, Леночка, могла бы экономнее быть. Сапоги вон кожаные носишь. Можно было в кожзаме походить.
Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Этим сапогам четыре года. Я каждый вечер мажу их кремом, чтобы выглядели прилично.
— Короче, я не прошу — я требую, — свекровь выпрямилась. — Семья должна помогать. Если Светку бросите, я вам никогда не прощу.
Она достала из сумки валерьянку, накапала в чай. Запахло аптекой и манипуляцией.
— Мам, ну не надо так, — пробормотал Сергей.
— Может, дадим хоть сто тысяч?
— Ни рубля, — я встала. — Это наши деньги.
Ирина Петровна схватилась за сердце. Лицо покраснело, дыхание стало хриплым.
— Ох... не могу... всё жжёт... Серёжа...
— Мама! — Сергей вскочил. — Воды! Быстро!
— Вызываю скорую, — я потянулась к телефону.
— Не надо! — вдруг чётко произнесла свекровь, и дыхание наладилось само собой. — Врачи — убийцы. Мне просто полежать нужно.
Я медленно опустила телефон. Спектакль был разыгран мастерски, но фальшь чувствовалась в каждом жесте.
— Если вам плохо, я вызываю врачей, — сказала я твёрдо. — Если нет — прекратите этот театр.
Свекровь поднялась. Щёки порозовели от злости.
— Змея ты, Лена. Серёжу от семьи отбила. Тьфу.
Она ушла, громко хлопнув дверью. Сергей стоял посреди кухни, растерянный и несчастный.
— Ты слишком жестокая, — тихо сказал он.
Я не ответила. Просто вернулась мыть посуду.
Неделя прошла в напряжённой тишине. Сергей приходил поздно, ел молча, отворачивался в постели. А я чувствовала — это не конец.
В четверг он вернулся бледный, с трясущимися руками.
— Лен, сядь. Маму увезли в больницу.
Внутри ёкнуло.
— Что случилось?
— Сердце. Соседка звонила — увезли на скорой. Нужна операция. Срочная. На клапане проблема. Квоты нет, врач берёт только за наличный расчёт.
— Сколько? — я уже знала ответ.
— Триста пятьдесят тысяч. С реабилитацией.
Сергей закрыл лицо руками. Плечи задрожали.
— Это мама, Лен. Если она умрёт... я не переживу. Я всё верну, найду вторую работу, но сейчас... мне нужны эти деньги.
Я смотрела на него. На его ссутулившуюся спину, на седые волосы на макушке. Он любил мать. Какой бы она ни была. И сейчас он не притворялся — он действительно боялся её потерять.
— Хорошо, — выдохнула я. — Бери.
— Правда? — он поднял голову. Глаза были красные. — Ленка, ты... я верну всё, клянусь!
Он бросился к шкафу, дрожащими руками достал коробку. Купюры рассыпались по полу — он собирал их, торопливо пихая в карманы.
— Я сейчас отвезу, соседка в больнице ждёт, она передаст врачу.
Он убежал, даже не застегнув куртку. А я осталась одна на кухне с остывшим чаем в чашке с отколотой ручкой.
Мечта о квартире рассыпалась. Но ведь это жизнь человека. Жизнь дороже метров и кухонь.
Прошёл месяц. Сергей взял подработку, приходил поздно ночью, падал в кровать без сил. Я экономила на всём — покупала самое дешёвое, ходила на работу пешком три остановки вместо автобуса.
Ирине Петровне стало лучше удивительно быстро. Через две недели её выписали.
— Операция прошла отлично, — говорил Сергей. — Поставили современный стент. Врач сказал, мама ещё двадцать лет проживёт.
В гости свекровь не звала — мол, слаба ещё, нужен покой.
— Главное, что жива, — повторял Сергей каждый вечер. — Деньги вернём.
В субботу я пошла на рынок за картошкой. Там дешевле, чем в магазине, если брать мешком. Тащила тяжёлую сетку, пластиковая ручка резала ладонь.
На светофоре остановилось такси. Жёлтая машина, заднее окно приоткрыто.
Оттуда донёсся смех. Громкий, визгливый, знакомый.
Я обернулась. На заднем сиденье сидела Светлана — загорелая, как шоколадка. Рядом Ирина Петровна. В руках у Светки был огромный телефон с тремя камерами — такие в рекламе показывают, стоят как три моих зарплаты.
— Мам, ты видела его лицо? — хохотала Светка, тыча пальцем в экран. — «Мы квартиру хотим купить»! Ну да, в шалаше теперь поживут!
— Тише, дурочка, — шикнула Ирина Петровна, но сама улыбалась, поправляя на шее яркий шёлковый платок. — Главное, ипотеку закрыли. И на Турцию хватило. Тебе отдохнуть надо было, бедная моя. А Серёжка... ну что Серёжка. Он заработает ещё. А эта Ленка перебьётся. Не жили богато — нечего и начинать.
Светофор переключился. Такси рвануло вперёд, обдав меня выхлопными газами и запахом дорогих духов.
Я стояла посреди тротуара с сеткой картошки. Люди обходили меня, кто-то толкнул локтем. А я стояла и смотрела вслед жёлтой точке, растворившейся в потоке машин.
Внутри была пустота. Не злость. Не обида. Просто странная, звенящая ясность — как будто кто-то протёр запотевшее стекло, и я наконец увидела всё как есть.
Я достала телефон. Набрала Сергея.
— Алло, Лен? Где ты? Я кран починил...
— Серёж, я видела твою маму. И Свету.
— Да? Им уже можно гулять?
— Они ехали в такси. Света загорелая, с новым айфоном. Обсуждали Турцию. И то, как удачно нас обманули.
Тишина в трубке. Тяжёлая, вязкая.
— Лен... ты ошиблась... не может быть... операция же была...
— Не было операции, Серёжа. Не было больного сердца. Был только спектакль. И мы купили билеты за триста пятьдесят тысяч.
— Я... я сейчас маме позвоню... я разберусь...
— Не надо, — я перехватила сетку поудобнее. — Это уже неважно.
— Как неважно?! Лен, я заставлю вернуть!
— Не вернёшь. Они их потратили. А ты... ты выбрал их, Серёжа. Ты всегда выбирал их.
— Ленка, мы же семья! Ну обманули, ну ошиблись! Мы ещё накопим!
Я посмотрела на грязный снег под ногами. На свои стоптанные сапоги, которым четыре года.
— Семья — это когда вместе. А когда один строит, а второй тайком кирпичи выносит — это не семья, Серёж. Это стройка, которая никогда не закончится.
Я положила трубку. Вытащила сим-карту, переломила пополам, бросила в урну. Сетку с картошкой поставила рядом — кому-нибудь пригодится.
Пошла на вокзал. К маме, в деревню. Там сейчас слякоть и грязь, но зато воздух чистый. И врать некому.
А Серёжа пусть копит дальше. На новую операцию. Может, на этот раз настоящую — по пересадке совести. Говорят, дорого и приживается редко. Но ведь он же везучий. У него такая мама. Спасательный круг. Вот только этот круг не спасает — он тянет ко дну. И меня чуть не утащил.
Впервые за три года я почувствовала себя богатой. Потому что у меня появилась свобода. А это валюта, которая не обесценивается.