Не успела Ника опомниться от звука разбитой чашки, как услышала гневный крик матери:
- Паша? Я запретила тебе звонить, а ты, так вообще, взял и явился?
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aW9tA7Rar2HbgkBw
- Здравствуй, Наденька, - как ни в чём не бывало сказал дядя Паша. – Я ведь не просто так пришёл, а по делу. Весточку принёс от твоего бывшего мужа, от отца твоей единственной доченьки…
- Не нужны мне от него весточки. Да и тебе бы, Паша, не мешало проспаться.
- А Вероничка дома?
- Дома, - вышла из кухни Ника.
- Ох, какая ты стала! Ну, красавица! – слова дядя Паши лились, словно мёд. – А я знал, всегда знал, что из тебя красавица вырастет!
- Вы проходите, дядя Паша… - пригласила Ника.
- Дочка, зачем? – вскрикнула мать.
- Мам, пусть войдёт. Пожалуйста… - Ника умоляюще смотрела на мать.
- Ну, хорошо, проходи, Паша. Послушаем, какую ты нам весть принёс.
В прихожую, чуть пошатываясь, вошёл дядя Паша. Время и жизнь, судя по всему, не были к нему благосклонны. В памяти Ники всплыл образ ещё крепкого, пусть и вечно подвыпившего мужчины с густой шевелюрой. Сейчас перед ней стоял пожилой, измождённый человек в поношенном куртке и помятой кепке. Лицо, испещрённое глубокими морщинами и сетью красно-синих прожилок, казалось, было вылеплено из воска. Но глаза — карие, точно такие же, как у отца, — смотрели с такой бездонной тоской, что у Ники ёкнуло сердце.
— Никуся… Вероничка, — сипло произнёс он, не решаясь шагнуть дальше. Запах дешёвого табака, перегара и немытого тела медленно поплыл по прихожей.
— Дядя Паша, — с усилием выдавила Ника. — Говорите, зачем пожаловали?
Надежда Петровна стояла, облокотившись на стену, ее лицо было каменным, а в глазах бушевала буря из гнева, страха и чего-то ещё, что Ника не могла распознать.
— Я к вам с весточкой, — пробормотал дядя Паша, нервно теребя козырёк кепки. — Меня судьба привела. Вернее, беда.
— Какая ещё беда? — Надежда Петровна вскипела, но голос ее дрогнул. — Паша, я тебе ясно сказала в прошлый раз: денег у нас нет. Уходи, не позорься, ты посмотри на себя.
— Хоть бы послушали сперва! Не деньги мне нужны! Хоть бы к нему съездили… Он же помирает, Надя!
Тишина повисла густая, звенящая.
— Кто помирает? — тихо спросила Ника.
Дядя Паша перевёл на неё свой мутный взгляд.
— Отец твой, Вероничка. Мой брат, твой батя, Александр. Рак у него. Четвертая стадия, врачи разводят руками. Операция нужна срочно, какая-то экспериментальная, в Москве. Деньги — бешеные. Все сбережения, что были, уже ушли на обследования и химию. А теперь вот… Теперь последний шанс. Но денег нет. Ни копейки.
Он говорил сбивчиво, путаясь, временами всхлипывая, и его речь была похожа на исповедь умирающего. Ника слушала, не в силах пошевелиться. Отец. Слово, лишённое для неё всякого тепла и смысла. Человек, который ушёл из их жизни, когда ей было семь лет, оставив после себя лишь горький осадок предательства, скандалов и пустоту в доме. Она не видела его почти двадцать лет. Не звонил, не писал. Как будто и не было у него дочери.
— И что? — ледяным тоном произнесла Надежда Петровна. Ее руки дрожали, но она сжала их в кулаки. — Он нас бросил, Павел. Бросил меня с маленькой дочерью на руках. Ушёл к той… любимой. Искал свою «настоящую» жизнь. Нашёл? Теперь, когда припекло, вспомнил? Или это ты, Пашка, вспомнил, что у брата есть «богатая» бывшая семья? Только мы вовсе не богачи, нам бы со своими проблемами разобраться.
— Надюша, он не знает, что я здесь! — вскрикнул дядя Паша, и слезы, мутные и обильные, потекли по его щекам, застревая в щетине. — Клянусь, он не просил идти к вам! Саня даже думать об этом запретил. «Не смей, говорит, Паш, к ним лезть. Я перед ними виноват навек, пусть спокойно живут и ничего про меня не знают». Это я… это я сам! Не могу смотреть, как он тает! Как мучается! Кричит по ночам… Вот ты говоришь — бросил. Да, бросил, но он сам себе всю жизнь не простит, что бросил! Он и пил-то потом из-за этого, с той-то бабой тоже у него не сложилось… А теперь и пить не может, только мучается.
Ника медленно опустилась на стул. В ушах гудело. Картинки из детства, которые она тщательно замуровала в дальний угол памяти, вдруг ожили и поплыли перед глазами. Сильные руки, подбрасывающие ее к потолку, смех. Запах одеколона и машинного масла. Потом — крики, хлопанье дверей, плач матери. И долгие годы молчания.
— Сколько? — хрипло спросила она, не глядя ни на кого.
— Вероника! — воскликнула мать.
— Сколько денег нужно, дядя Паша? — повторила Ника, поднимая на него взгляд. В ее глазах не было ни сочувствия, ни ненависти. Была только бездонная пустота.
Гость заморгал, полез в карман куртки. Дрожащими руками достал мятый листок, исписанный неровным почерком.
— Вот… Счёт из больницы. Предоплата. Двести тысяч рублей. А всего… всего около двух миллионов.
Надежда Петровна ахнула, схватившись за сердце. Для них, живших на ее скромную зарплату и нерегулярные доходы Ники, эта сумма была астрономической, немыслимой. Это были годы жизни, отказ от всего, неподъёмный кредит.
— Ты с ума сошёл, Павел! — прошептала она. — Откуда у нас такие деньги?! У нас хоть ипотеки нет, спасибо твоему брату, что квартиру не отобрал, но и лишнего рубля никогда не водилось! Мы, знаешь ли, не жируем! У Ники ребёнок, она разводится…
— Я не за тем пришёл, чтобы отбирать последнее. Я думал, может, у Вероники муж богатый… Я не знаю, что делать! Мне не к кому больше идти! Я уже везде был, у всех родственников, кто остался… Собрали копейки. Осталась одна надежда — на вас. Не на деньги даже… Может, связи какие, может, эту операцию дешевле где-то сделать можно… Он же отец тебе, Вероника! Плохой, гадкий, предатель — но отец! Кровь ведь не обманешь!
«Кровь не обманешь». Эти слова прозвучали как приговор. Ника смотрела на этого сломленного мужчину-пропойцу, на свою мать, которая стояла, отвернувшись к стене, и чувствовала, как в ней поднимается чёрная, удушающая волна гнева.
Гнева не на дядю Пашу. Даже не на отца, призрак из прошлого. А на сложность и несправедливость этого мира. Только она начала выкарабкиваться из ямы, только попыталась наладить свою жизнь для себя и сына, как судьба подкидывает новую, чудовищную дилемму.
— Он захочет меня увидеть? — тихо спросила Ника.
Дядя Паша замер, затем медленно, с трудом кивнул.
— Шепчет иногда в бреду… «Никушка… дочка». Но когда в сознании — молчит. Не хочет он вам навязываться. Всё твой папка понимает, знает, как виноват…
— Где он?
— В областной онкологии. В палате для тех, кому… кому уже почти ничего не светит. Я там каждый день. Ухаживаю, как могу.
— Мне надо подумать.
Ника ушла на кухню, подошла к окну. За стеклом был обычный двор, обычная жизнь. Где-то там, в другом конце города, умирал человек, подаривший ей жизнь. Чужой. Почти незнакомый. И из-за этого чужого человека теперь требовалось принять решение, которое могло сломать хрупкое равновесие, которое они с матерью с таким трудом начали выстраивать.
— Мам, — сказала Ника, вернувшись в прихожую. — Что делать?
Надежда Петровна долго молчала. Потом медленно повернулась лицом к дочери
— Я не знаю, дочка, делай, как знаешь. Это твоё решение. Твой отец. И твоя… совесть. Я ему ничего не должна. Он для меня умер много лет назад. Но для тебя… — она замолчала, глядя на дочь с бесконечной материнской любовью. — Для тебя он, видно, всё ещё жив. Или должен умереть, чтобы ты наконец обрела покой. Не знаю.
— Мы не можем дать такие деньги, у нас их попросту нет, — голос Ники звучал отрешённо, она обращалась к дяде Паше. — Даже если бы я хотела. Даже если бы простила. Почти два миллиона… Это немыслимо.
— Я понимаю, — прошептал дядя Паша. — Может… может, просто приедете? Хоть на часок. Чтобы он… чтобы он увидел. Думаю, он хочет уйти с чистой совестью, хочет, чтобы вы его простили…
Он наклонился, нелепо и жалко, и переступил через порог двери. Его фигура в дверном проёме казалась такой одинокой и беспомощной, что Ника не выдержала.
— Подожди, дядя Паша.
Он остановился, не оборачиваясь.
— Скажи мне номер палаты. И твой номер телефона. Я подумаю о том, чтобы его навестить. Только навестить – больше ничем помочь не могу.
Дядя Паша вернулся в квартиру, быстро, судорожно, вытащил из кармана обрывок бумаги и шариковую ручку, что-то написал дрожащей рукой и положил записку на тумбу в прихожей.
— Спасибо, — хрипло бросил он и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Тишина, воцарившаяся после его ухода, была громче любого шума. Ника подошла к тумбочке, взяла записку. Неровные цифры, адрес больницы. Ключ от двери в прошлое, которое она так старалась забыть.
— Ты правда поедешь? — спросила мать, и Ника вдруг с ужасом поняла, что боится не только за неё, но и за себя. Боится, что вид отца растревожит старые, не зажившие до конца раны в ее собственной душе.
— Не знаю, мам. Честно — не знаю. Мне нужно время на размышление.
Ника вернулась на кухню, стала собирать осколки разбитой чашки. Каждый кусочек фарфора был холодным и острым. Как обломки её собственной жизни.
Весь оставшийся день прошёл в гнетущем молчании. Лёва, чувствуя напряжение, капризничал и постоянно просился на руки. Надежда Петровна молча готовила ужин, но есть никто не мог. Мысли Ники метались, как птицы в клетке. Образ отца — сначала молодого и смеющегося, потом — того, каким она представляла его сейчас: измождённого, больного, потухшего. И голос дяди Паши: «Он же помирает, Надя!»
Вечером, уложив Лёву, Ника вышла на балкон. Воздух был свеж и прохладен. Город светился тысячами огней, каждый — своя история, своя драма. У неё в кармане лежала записка. Она достала телефон, нашла в памяти номер Артёма. Палец замер над кнопкой вызова. Зачем? Чтобы он её успокоил? Подвёз?
Ника не позвонила. Слишком свежа была история с Кириллом, его дикие обвинения. Она не хотела, чтобы даже тень подозрения падала на их с Артёмом несуществующие отношения. Да и какие могли быть отношения, когда её жизнь вновь превратилась в хаос?
На следующий день Ника отвезла Лёву к педиатру на плановый осмотр. Пока они сидели в очереди в поликлинике, она бездумно листала ленту в соцсетях, пытаясь отвлечься. И вдруг взгляд зацепился за пост одной журналистки. Девушка писала о благотворительном фонде, который помогает онкобольным и призывала помочь с сбором средств на операцию одному молодому мужчине. Под постом была ссылка для перевода денег.
Идея ударила Нику с такой силой, что она ахнула вслух, привлекая внимание других мамочек.
«Сбор денег с миру по нитке. Это шанс не влезать в кабалу, а просто… дать шанс. Пусть даже призрачный», - решила Ника.
Она лихорадочно стала искать информацию. Читала истории, смотрела, как люди оформляют страницы с просьбами о помощи. Нужны были документы, диагноз, фотографии, чеки… и личная история. История, которая затронет сердца.
История... О, у неё была история. История о девочке, которую бросил папа. И о папе, который теперь умирает в одиночестве. Нужно только правильно её подать. Не как упрёк, а как призыв к милосердию. К прощению.
Сердце бешено колотилось. Это могло сработать. Это могло не сработать. Но это был выход. Действие. Попытка сделать что-то, что снимет с ее души давящий груз, не разорив при этом ее семью.
Вернувшись домой, она поделилась идеей с матерью. Надежда Петровна слушала молча, сурово сдвинув брови.
— Значит, ты все-таки решила помогать, — наконец сказала она. Это был не вопрос, а констатация.
— Я не могу просто взять и забыть, мам. Даже если я его не прощу. Но если есть шанс… и если это можно сделать, не отнимая у тебя и Лёвы последнее… Почему бы не попробовать? Это будет… как искупление. Не его. Моё. Чтобы потом, когда его не станет, я не мучилась вопросом: а могла ли я что-то сделать?
— Ты не обязана ему ничем! — горячо воскликнула Надежда Петровна. — Он сам сделал свой выбор!
— Я знаю. Но сейчас выбор делаю я. И я выбираю попытаться помочь. Не ради него. Ради себя. Чтобы знать, что я не такая, как он. Что я способна протянуть руку, даже туда, в прошлое.
Мать долго смотрела на нее, и постепенно суровость в ее глазах сменилась на усталую печаль и понимание.
— Тогда нужно ехать в больницу. Поговорить с врачами. Взять документы. Без этого никакой сбор не откроешь. Люди не поверят на слово.
— Я поеду завтра, — твёрдо сказала Ника. — Утром. Ты побудешь с Лёвой?
— Конечно. Только… будь готова, дочка. Он может быть совсем другим. Не таким, как в твоих воспоминаниях. И не таким, каким его описал Павел. Болезнь меняет людей до неузнаваемости.
Ника кивнула. Она боялась этого больше всего. Не суммы денег, не хлопот. А той встречи. Взгляда в глаза человеку, которого она когда-то звала папой.
Перед сном она все-таки набрала сообщение Артёму. Короткое, без подробностей.
«Артём, добрый вечер. Если ты свободен завтра утром, мне нужно съездить в областную онкологию».
Ответ пришёл почти мгновенно.
«Вероника, что-то случилось? Я свободен завтра. Во сколько приехать?»
Она почувствовала прилив тёплой благодарности к этому почти незнакомому человеку, который никогда не задавал лишних вопросов, но всегда был рядом, когда нужен.
«В девять утра, если можно. Спасибо, опять ты меня выручаешь. У меня с отцом проблемы. Расскажу в дороге».
«В девять буду. Не унывай».
Она положила телефон и закрыла глаза. Завтрашний день казался огромной, темной горой, которую ей предстояло перейти. Но впервые за последние сутки в груди, рядом с ледяным комом усталости, появилась крошечная, слабая искра — не надежды, а решимости. Решимости посмотреть в лицо своему прошлому. И, возможно, наконец-то освободиться от него.