Соседка сказала это между делом, на лестничной клетке, но Вадим вцепился в перила так, будто пол под ногами треснул.
— Ухажёр у Леночки появился. На машине большой приезжает. Михаил Юрьевич, кажется. Торты ей носит.
Михаил Юрьевич. Его арендодатель. Бывший арендодатель — тот самый, который месяц назад выставил его фирму из помещения.
Вадим стоял в подъезде, и снежинки таяли на дорогом пальто, превращая кашемир в мокрую тряпку. Он вдруг понял: «скучная клуша» Лена не просто вела его бухгалтерию. Она вела свою игру. И выиграла всухую.
А ведь ещё год назад всё было иначе...
Вадим Аркадьевич разрезал стейк с таким видом, будто проводил трепанацию черепа — сосредоточенно и с лёгким оттенком брезгливости. Нож скрипнул по фарфору.
Елена, сидевшая напротив, даже не подняла глаз от тарелки. Методично пережёвывала кусок куриной грудки. Двадцать лет она слушала эти ужины. Двадцать лет отрезала от себя по кусочку — и складывала куда-то внутрь, в тёмный угол, где копилось что-то тяжёлое и терпеливое.
— Ты пересушила, — сообщил Вадим, отодвигая тарелку на миллиметр от себя. — Снова. Это, Лена, не просто мясо. Это мраморная говядина, которую я лично выбирал у проверенного мясника. А ты превратила её в подошву кирзового сапога.
— Я готовила ровно семь минут, как ты просил в прошлый раз, — спокойно ответила Елена.
— Дело не в минутах, Лена. Дело в чувстве материала. В интуиции. Которой у тебя, к сожалению, нет. Ни в кулинарии, ни в жизни.
Елена промолчала. За двадцать лет брака она научилась пропускать эти пассажи мимо ушей, как фоновый шум работающего холодильника. Она знала: сейчас последует лекция о том, что еда — это искусство, а не просто способ набить желудок. Потом — сравнение с какой-нибудь знакомой, которая «понимает». И наконец — вздох разочарования в её, Елениной, приземлённости.
Всё по расписанию. Как налоговый календарь.
— Кстати, о чувстве прекрасного, — Вадим вытер губы салфеткой и откинулся на спинку стула. — Мы сегодня с Алиной обсуждали современную прозу. Ты ведь даже не знаешь, кто такая Алина?
— Твоя новая аспирантка?
— Именно. Блестящий ум. Девочка пишет работу по постмодернизму. Мы говорили о деконструкции смыслов. И я поймал себя на мысли, Лена, что мне дома не с кем поговорить. Вообще.
— Мы вчера говорили, — напомнила Елена. — О счетах за электричество на складе.
— Вот! — Вадим торжествующе поднял палец. — Именно! Счета, склад, накладные, «где мои чистые носки». Ты заземляешь меня, Лена. Ты — якорь, который тянет мой корабль на дно быта. Я чувствую, как деградирую рядом с тобой.
Он помолчал, словно ожидая возражений. Не дождался.
— Ты хоть одну книгу за последний год открыла? Не кулинарную, а настоящую?
Елена аккуратно собрала вилкой остатки гарнира. Она не стала говорить, что последней «книгой», которую она изучала ночами, был Налоговый кодекс с июльскими поправками — потому что юрист Вадима, мальчик с модным дипломом, пропустил сроки подачи декларации, и кто-то должен был спасать ситуацию.
Этот «кто-то» всегда был ею.
— Я ухожу, Лена.
Вилка замерла над тарелкой. На секунду. Потом продолжила движение.
— Хорошо, — сказала Елена. — Когда?
Вещи он собирал три дня. Это было похоже на разграбление Рима варварами, только в роли варвара выступал эстет в кашемировом джемпере.
— Эту картину я забираю, — командовал Вадим, указывая на пейзаж в гостиной. — Это подарок партнёров, он имеет художественную ценность.
— Забирай.
— Кофемашину тоже. Ты всё равно пьёшь растворимую бурду, тебе без разницы. А мне для работы нужен качественный эспрессо. И коллекцию винила. И проигрыватель.
Елена молча приносила коробки. Она не плакала, не кричала, не билась в истерике, хватая его за штанины. Это спокойствие раздражало Вадима сильнее, чем любой скандал.
Ему хотелось драмы. Хотелось, чтобы его уход стал событием вселенского масштаба, разрывом аорты, громом среди ясного неба. А получался какой-то переезд в соседний офис. Буднично и по описи.
— Ты даже не спросишь, к кому я ухожу? — не выдержал он, упаковывая редкое издание Кафки.
— К Алине, полагаю. Той самой, с деконструкцией.
— Ей двадцать пять, — зачем-то уточнил Вадим. Словно это было аргументом. — Она пишет диссертацию и понимает меня с полуслова. Мы с ней на одной волне. Интеллектуальной.
В комнату заглянул сын, шестнадцатилетний Антон.
— Пап, ты реально уходишь?
— Да, сын. Твоя мама и я... мы стали слишком разными. Я хочу, чтобы ты меня понял. Человеку нужно развитие.
Антон кивнул. Потом спросил:
— А приставка? PlayStation забираешь или оставишь?
— Оставлю, — милостиво кивнул Вадим. — Но ты должен будешь приходить ко мне. У Алины потрясающая библиотека, она обещала подтянуть тебя по литературе.
— Круто, — сказал Антон без всякого выражения. — А карманные деньги ты будешь давать или мама?
— Мы обсудим это позже, — нахмурился Вадим. Разговор шёл не по сценарию. — Всё, я поехал. Водитель ждёт.
Когда дверь за ним закрылась, Елена постояла в коридоре. Посмотрела на пустое место, где висела картина. На пыльный прямоугольник от проигрывателя.
Потом пошла на кухню. На столе лежала недоеденная «подошва» из мраморной говядины. Она выбросила мясо в мусорное ведро, достала из холодильника контейнер с обычными котлетами, разогрела одну и съела с аппетитом, макая хлеб в подливку.
Впервые за двадцать лет ужин показался ей вкусным.
Потом открыла ноутбук. На экране висела таблица Excel с заголовком «Расходы: Скрытые». Елена добавила новую строку, вписала сегодняшнюю дату и пометку: «Начало».
Первые полгода Вадим парил.
Жизнь с Алиной напоминала непрекращающийся культурный форум. Утром они обсуждали Ницше за чашкой элитного пуэра, который Алина заваривала по какой-то древней китайской технологии. Чай пах прелой листвой и чем-то кислым, но Вадим делал вид, что в восторге. Вечером ходили на выставки современного искусства, где нужно было с умным видом смотреть на кучу строительного мусора в углу галереи и находить в этом глубокий смысл.
Дети — Антон и четырнадцатилетняя Маша — пару раз приезжали к отцу в его новую съёмную квартиру. Огромный лофт с кирпичными стенами и минимумом мебели. Дизайнерский, как говорил Вадим. Неуютный, как думала Маша.
— Там прикольно, — рассказывала она матери после визита. — Алина эта странная. Ходит в халате, курит... в смысле, дымит какой-то электронной штукой, и всё время говорит про экзистенциальный кризис. Но еды у них нет вообще. Мы пиццу заказывали. На завтрак тоже.
— Папа сказал, что Алина — муза, а не кухарка, — добавил Антон. — Зато она знает всех модных режиссёров. Правда, фильмы у них скучные. Три часа смотришь, как мужик идёт по пустыне.
— А деньги папа дал? — спросила Елена, проверяя дневник дочери.
— Дал пять тысяч. На двоих. Сказал, что сейчас временные трудности с наличностью, всё в обороте.
Елена чуть заметно улыбнулась.
«Оборот» Вадима всегда был величиной переменной, зависящей от настроения ключевых заказчиков. А настроение заказчиков раньше зависело от Елены. Точнее, от вовремя отправленного подарочного набора жене заместителя мэра. От найденного редкого лекарства для тёщи начальника департамента строительства. От того, что Елена помнила дни рождения, имена детей, любимые марки коньяка — всех, от секретарш до замов.
Вадим этого не знал. Он искренне верил, что выигрывает тендеры благодаря своему неотразимому обаянию и гениальной бизнес-стратегии.
Елена никогда его не разубеждала. Зачем расстраивать творческую личность?
Проблемы начались в ноябре.
Сначала позвонил главный бухгалтер фирмы, Сергей Петрович. Голос у него дрожал так, будто он звонил из горящего здания.
— Елена Николаевна, простите, что беспокою... Я Вадиму Аркадьевичу звоню третий день, а он трубку не берёт. Говорит, у него медитация. Или ретрит. Или ещё что-то на букву «р». А у нас тут проверка. Камеральная. Налоговая заблокировала расчётные счета.
— А я тут при чём, Сергей Петрович? — удивилась Елена. — Я же домохозяйка. Клуша, как Вадим Аркадьевич выражался.
— Ну какая вы клуша, Елена Николаевна! — взмолился бухгалтер. — Вы же всегда эти вопросы решали! Помните, два года назад? Через вашу знакомую, Тамару Игоревну?
— Помню. Но Тамара Игоревна — женщина консервативная. Она любит домашние пельмени и душевные разговоры за чаем. А Вадим Аркадьевич теперь человек светский, ему с такими простыми людьми, наверное, неинтересно. Пусть Алина попробует. Она же умная, диссертацию пишет. Пусть процитирует инспектору Фуко. Или Деррида. Глядишь, счета и разблокируют.
— Елена Николаевна, вы шутите, а у нас отгрузки стоят! Контракты горят!
— Никаких шуток, Сергей Петрович. У меня йога через полчаса. Намасте.
Елена положила трубку и посмотрела на часы. Йоги у неё не было. Зато была запись на три часа — к той самой Тамаре Игоревне. Которая, по счастливому стечению обстоятельств, работала не маникюршей и не массажисткой, а руководителем отдела камеральных проверок в районной инспекции. И очень любила, когда Елена привозила ей банку домашнего варенья из крыжовника. «С твоих рук, Леночка, даже отрава будет сладкая», — говорила Тамара Игоревна, намазывая варенье на печенье.
Сегодня Елена поехала к ней без варенья. Просто попить чаю. Пожаловаться на жизнь. Рассказать, как муж бросил после двадцати лет. Как обидно. Как несправедливо.
Тамара Игоревна слушала, подливала чай и качала головой.
К декабрю бизнес Вадима начал напоминать карточный домик под вентилятором.
Алина, как выяснилось, была великолепна в обсуждении судеб родины и проблем постколониализма, но совершенно беспомощна в быту. Когда Вадим попросил её «оптимизировать домашние расходы» — не своё же время на это тратить, — она предложила отказаться от домработницы.
— Мы справимся сами, Вадик! Это же так аутентично — мыть посуду вместе, обсуждая Пруста!
Через неделю раковина заросла горой тарелок с засохшей овсянкой и остатками заказной еды. Пруст не помогал отмывать жир. Алина, сломав ноготь о присохшую сковородку, устроила истерику и обвинила Вадима в том, что он превращает её в посудомойку и убивает в ней творческое начало.
— Ты обещал мне развитие! — кричала она, размахивая томиком Бродского. — А я должна думать, чем кормить твоего сына, который ест за троих, когда приезжает!
— Не смей так говорить про Антона! — огрызался Вадим. — И вообще, ты могла бы хоть раз сварить суп! Обычный суп! Лена варила...
— Ах, Лена! — Алина швырнула книгу на диван. — Так и вали к своей Лене! К своему борщу! К своему мещанству!
Вадим хлопнул дверью и уехал в офис. Там его ждал сюрприз другого рода.
Арендодатель помещения — Михаил Юрьевич, с которым у них были, как казалось Вадиму, железобетонные отношения, скреплённые совместными рыбалками и сауной, — прислал уведомление о расторжении договора. Сухое, официальное, через курьера.
Вадим набрал его номер.
— Михаил Юрьевич, что за дела? Мы же друзья! У нас договор до марта!
— Пункт 7.3, Вадим, — холодно ответил тот. — Перечитай. Там про существенные нарушения условий. Твои платежи просрочены на сорок два дня.
— Да я заплачу! Это временные трудности, счета заблокированы...
— Извини, Вадим. Ничего личного. Бизнес. И знаешь... твоя жена — бывшая жена — она всегда вовремя документы подвозила, напоминала про продление, поздравляла мою Наташу с днём рождения. А твоя новая... подруга... на прошлой неделе нахамила моему секретарю. Сказала, что мы, цитирую, «офисный планктон с кругозором табуретки». Планктон, знаешь ли, обидчивый. И память у него хорошая.
Вадим сидел в своём дизайнерском кресле — которое теперь казалось жёстким и неудобным — и смотрел в стену. Он вдруг отчётливо вспомнил, как Елена по вечерам сидела за кухонным столом, обложенная какими-то бумагами, и что-то записывала в толстый блокнот. Он тогда посмеивался: «Опять свои кроссворды? Мозг тренируешь?».
Оказалось, она тренировала не мозг. Она просчитывала его судьбу. Ход за ходом.
Он приехал к ней через два дня.
Выглядел уже не как римский патриций на отдыхе, а как побитый легионер после проигранной кампании. Кашемировый джемпер был помят, под глазами залегли тени, на подбородке — двухдневная щетина.
Елена открыла дверь. В квартире пахло чем-то невероятно вкусным — кажется, запечённым мясом с травами и чесноком. Этот запах ударил Вадима под дых сильнее, чем все налоговые уведомления вместе взятые. Он вдруг понял, как давно не ел нормальной еды.
— Можно войти?
Елена молча посторонилась.
Вадим прошёл на кухню. Всё было так же, как год назад. Те же занавески в мелкий цветочек, та же безупречно чистая плита. Только на подоконнике появились новые цветы, а на столе стояла ваза — незнакомая, явно дорогая.
— Чай будешь? — спросила Елена.
— Буду. И поесть, если можно.
Она поставила перед ним тарелку. Картофельное пюре — воздушное, жёлтое от масла — и две котлеты. Обычные, домашние котлеты, без всякой мраморности и ресторанной претенциозности.
Вадим ел так, будто не видел еды месяц. Наверное, так оно и было — если не считать едой пиццу из коробки и салаты на вынос.
— Лена, — начал он с набитым ртом, сглотнул и продолжил уже внятнее. — Лена, я был идиотом.
— Был, — согласилась она, наливая кипяток в заварочный чайник.
— Нет, ты не понимаешь. Я переоценил... некоторые вещи. Интеллект — это не цитаты из умных книг. Это умение жить. Алина... она пустышка. Красивая обёртка, а внутри — опилки. Она налоговую декларацию от почтовой открытки отличить не может.
— Бывает, — равнодушно сказала Елена, доставая чашки.
— Лена, у меня бизнес рушится. Счета блокируют, аренду расторгли. Мне Сергей Петрович сказал, что ты... что ты знала, как решать эти вопросы. С Тамарой Игоревной, с Михаилом Юрьевичем...
— Знала.
— Помоги мне. Пожалуйста. — Он отодвинул пустую тарелку. — Ради детей. Если фирма обанкротится, я не смогу платить за обучение Антона. Маше репетиторов нанимать не на что будет.
Елена села напротив. Она смотрела на мужа — постаревшего за этот год лет на десять, жалкого, испуганного. В его глазах не было раскаяния за двадцать лет снисходительного пренебрежения. Не было стыда за те вечера, когда он унижал её при детях. Только страх. Животный страх потерять привычный комфорт.
Он не вернулся к ней как к женщине. Он вернулся к ней как к функции. Как к сломавшемуся сервису, который нужно срочно починить.
— Я не могу тебе помочь, Вадим.
— Почему? — Он подался вперёд. — Ты же общаешься с ними! Один звонок Тамаре — и проверку свернут. Ты это умеешь.
— Я больше не занимаюсь благотворительностью.
— Какая благотворительность? Это же наш общий бизнес! Наша семья!
— Наша? — Елена чуть приподняла бровь. — Год назад ты унёс кофемашину и сказал, что я — якорь, который тянет тебя на дно. Помнишь? Так вот, Вадим. Связи с нужными людьми, умение договариваться, терпение выслушивать чужие проблемы и помнить, у кого когда день рождения, — это была моя интеллектуальная собственность. Не твоя. Моя. Ты забрал картины, винил, проигрыватель. А это, — она постучала пальцем по виску, — я оставила себе. Нематериальный актив, так сказать.
— Ты мстишь.
— Нет. Я просто живу. Скучно, как ты и говорил. Без деконструкций и без Ницше. Читаю кулинарные книги. Готовлю детям обеды. Кстати, — она едва заметно улыбнулась, — мясо в тот вечер действительно было пересушено. Но испортила его не я. Его испортил ты, когда полчаса читал мне лекцию о Кафке, пока стейк остывал на сковородке.
Вадим молчал. Он вдруг понял, что проиграл не год назад, когда собирал чемоданы под молчаливым взглядом жены. Он проиграл раньше — в тот момент, когда решил, что она глупа.
— И что мне теперь делать? — тихо спросил он.
— Развиваться, — пожала плечами Елена. — Ты же этого хотел, помнишь? Вот жизнь и подкинула тебе отличный кейс. Кризис-менеджмент в полевых условиях. Антикризисная стратегия. Алина поможет. Она же умная. Продвинутая.
Она встала и начала убирать со стола. Движения её были спокойными, привычными. Никакой суеты, никакого торжества победителя.
— Иди, Вадим. Мне нужно готовить. Скоро дети придут, и Антон, кажется, приведёт девочку из класса. Хочу накрыть нормальный стол.
— Можно я останусь? — вырвалось у него. — Хоть на диване. Хоть на полу.
— Нет. — Она обернулась от раковины. — У тебя есть лофт с кирпичными стенами. И муза с экзистенциальным кризисом. Вам есть о чём поговорить.
Вадим поднялся. Ноги не слушались, словно ватные.
— Лена...
— До свидания, Вадим.
Он спускался по лестнице, считая ступеньки. Лифт, как назло, не работал. На третьем этаже столкнулся с соседкой — Марьей Ивановной, которая жила в этом доме, кажется, с момента постройки.
— Ой, Вадичка! А я смотрю — ты ли это? Постарел-то как, батюшки! А Леночка наша цветёт, прямо девочка стала. Похорошела.
— Да, — выдавил Вадим.
— Ухажёр у неё появился, — доверительно сообщила Марья Ивановна. — Видный такой мужчина. На машине большой приезжает, чёрная такая, блестящая. Торты ей носит в коробках, цветы. Михаил Юрьевич, кажется, зовут. Или Михаил Сергеевич. Всё путаю.
— Юрьевич, — механически поправил Вадим. — Михаил Юрьевич.
— Во-во, точно! А ты его знаешь?
Вадим схватился за перила.
«Скучная клуша» Лена не просто двадцать лет вела его бухгалтерию и договаривалась с проверками. Она двадцать лет строила собственную сеть. Собственное влияние. И когда решила — просто перенаправила потоки.
А он думал, что она читает кулинарные книги.
Выйдя на улицу, он достал телефон. Десять пропущенных от Алины. СМС: «Вадик, тут пришли какие-то люди, говорят, описывать имущество за долги. Я сказала им, что это моветон и нарушение личного пространства, но они не слушают! Какие-то хамы в форме! Сделай что-нибудь!».
Вадим убрал телефон в карман, не ответив. Снег падал на его дорогое пальто, пропитывая кашемир влагой. Он подумал, что Ницше, вероятно, никогда не имел дела с российской Федеральной службой судебных приставов. Иначе его философия была бы значительно более пессимистичной.
— Такси, — пробормотал он, поднимая руку. — До центра.
Машина не останавливалась. Вадим стоял на тротуаре, и снег таял на его плечах, превращая некогда щегольское пальто в мокрую тряпку.
Жизнь продолжалась. Жёсткая, реальная и совершенно лишённая литературных изысков. Такая, какой её видела Елена все эти двадцать лет. Такая, какой он не хотел её замечать.
Где-то наверху, в тёплой квартире, пахнущей мясом и домашним уютом, его бывшая жена накрывала стол для детей. И, возможно, улыбалась.
А может, и нет. Елена никогда не была склонна к драматическим эффектам.