— Переедет… к нам? — переспросила Жанна. Голос получился ровным. Слишком ровным. Как будто она просто уточняет адрес доставки пиццы.
Сергей стоял в дверях с ключами в руке. Видимо, собирался сказать это между делом — на ходу, как о покупке хлеба или замене лампочки в коридоре. Он даже улыбнулся — той самой широкой, уверенной улыбкой, которой обычно разряжал любые её возражения.
— Ну да, — кивнул он. — У неё же сейчас ремонт в квартире. Полы циклевать, стены красить, всё такое. Полтора-два месяца точно. А у нас места полно. Ты же не против?
Жанна медленно закрыла ноутбук. Экран погас, отразив её лицо — спокойное, почти без выражения. Только в уголках губ залегла тонкая, едва заметная складка.
— Полтора-два месяца, — повторила она, словно пробуя фразу на вкус.
— Ну максимум три, — быстро добавил Сергей, чувствуя, что тишина затягивается. — Мама сама просила не говорить «три», говорит, это звучит как приговор. Она очень боится нас стеснить.
Жанна наконец подняла взгляд. Прямо. Долго. Без улыбки.
— Она просила не говорить «три», — эхом отозвалась она. — А просила ли она спросить у меня?
Сергей моргнул. Улыбка дрогнула, но не исчезла полностью — держалась на инерции.
— Жан, ну ты же понимаешь… Это моя мама. Ей не к кому больше пойти. Сестра в другом городе, отец давно умер. А у нас большая квартира, отдельная комната, всё удобно. Я думал, мы же семья…
— Семья, — кивнула Жанна. Слово прозвучало мягко, почти ласково.
Она встала. Движения были плавными, размеренными. Прошла мимо него в коридор. Сергей проводил её взглядом, всё ещё ожидая продолжения разговора, вопросов, возражений, чего угодно — только не этой странной, бархатной тишины.
Жанна открыла шкаф в прихожей. Тот самый, где хранились его вещи — зимние куртки, спортивные костюмы, коробка с зимними ботинками, которую он каждый год обещал унести на балкон.
Она достала большую чёрную дорожную сумку — ту, с которой он ездил в командировки в первые годы брака. Положила её на пол. Расстегнула молнию.
Сергей подошёл ближе.
— Ты что делаешь?
Жанна не ответила. Методично вытаскивала его вещи — серый свитер с оленями (подарок от неё три года назад), тёплые треники, любимую футболку с выцветшим логотипом, стопку носков, аккуратно сложенных пирамидкой.
Каждую вещь она складывала в сумку — без резких движений, без швыряния. Просто укладывала. Как будто собирала его в отпуск. Или в больницу. Или…
— Жанна, — голос Сергея стал ниже на полтона. — Это несмешно.
Она наконец подняла голову. Посмотрела на него спокойно, почти с сочувствием.
— Я не шучу.
Он замер. Улыбка исчезла окончательно.
— То есть… ты серьёзно? — спросил он медленно, словно проверяя, не ослышался ли.
— Абсолютно.
Жанна продолжила укладывать вещи. Достала его любимый тёмно-синий пиджак, который носила на все важные встречи, аккуратно сложила рукава, положила сверху.
— Подожди, — Сергей шагнул вперёд, положил ладонь на сумку. — Давай поговорим нормально.
— Мы разговариваем, — ответила она, не убирая его руку, но и не останавливаясь. Достала из глубины шкафа его кожаную папку с документами, положила рядом с сумкой.
— Жанна… — в его голосе впервые появилась растерянность. — Ты правда хочешь, чтобы я ушёл? Из-за того, что мама поживёт у нас два месяца?
Она остановилась. Прямо посмотрела ему в глаза.
— Нет, Серёж. Не из-за того, что твоя мама поживёт у нас два месяца. А из-за того, что ты решил это без меня. Без единого вопроса. Без «можно?». Без «ты как?». Просто пришёл и объявил.
Она помолчала, словно давая словам осесть.
— Как будто я здесь… мебель. Или декорация. Или человек, чьё мнение можно учесть постфактум, если оно вдруг совпадёт с твоим.
Сергей открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Я не думал, что это будет… такой проблемой, — выдавил он наконец.
— А ты вообще думал? — тихо спросила она.
Он промолчал.
Жанна застегнула боковой карман сумки. Подняла её — сумка была уже довольно тяжёлой. Поставила у входной двери.
— Там зубная щётка, бритва, зарядки — всё в ванной, — сказала она спокойно. — Собери, пожалуйста. Я пока соберу твои документы и ноутбук.
Сергей смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Ты… ты реально меня выгоняешь?
— Нет, — покачала она головой. — Я даю тебе возможность пожить там, где принимают решения единолично. У тебя будет отличная возможность понять, каково это.
Она повернулась и пошла в комнату.
Сергей остался стоять посреди коридора. Сумка стояла у двери, как чёрный молчаливый приговор.
Он медленно прошёл в ванную. Посмотрел на свою зубную щётку в синем стакане рядом с её розовой. На его гель для бритья, на его полотенце с серой полосой. Всё выглядело так… обыденно. Так по-прежнему их.
А потом он услышал, как Жанна в спальне открывает ящик его стола. Вытаскивает зарядку. Кладёт в отдельный пакет.
И в этот момент что-то внутри него наконец сдвинулось.
Он вернулся в коридор.
— Жанна, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы не будем так заканчивать двенадцать лет.
Она вышла из комнаты с его ноутбуком и папкой в руках. Посмотрела на него долго, внимательно.
— Тогда скажи мне, Серёжа… — она чуть наклонила голову. — Как мы будем заканчивать эти двенадцать лет, если ты продолжаешь решать за нас двоих?
Он молчал.
Жанна поставила ноутбук и документы рядом с сумкой.
— Я не прошу тебя выбирать между мной и мамой, — сказала она почти шёпотом. — Я прошу тебя начать относиться ко мне как к равному человеку. Не как к декорации. Не как к человеку, который «поймёт». А как к жене.
Она сделала шаг назад.
— Когда ты будешь готов к такому разговору — приходи. А пока… сумка собрана.
Сергей смотрел на неё. На её спокойное, чуть бледное лицо. На руки, которые больше не дрожали. На глаза, в которых не было ни злости, ни слёз — только усталое, очень взрослое понимание.
Он медленно опустился на корточки перед сумкой. Расстегнул молнию. Достал серый свитер с оленями. Подержал его в руках секунду — словно пытаясь вспомнить, когда она его дарила.
Потом положил обратно.
— Я не уйду, — сказал он тихо.
Жанна чуть приподняла брови.
— Тогда, — ответила она так же тихо, — начни с того, чтобы позвонить маме. И сказать, что ты не имел права решать за нас обоих.
Сергей сглотнул.
— И что… что я должен ей сказать?
Жанна посмотрела на него с лёгкой, почти незаметной улыбкой — первой за весь вечер.
— Правду, Серёж. Просто правду.
Она развернулась и пошла на кухню.
А Сергей остался сидеть на полу перед открытой сумкой — и впервые за много лет почувствовал, как внутри что-то болезненно, но отчётливо сжимается.
Он достал телефон.
Пальцы немного дрожали, когда он набирал номер матери.
Сергей так и не нажал на вызов. Телефон остался лежать в ладони, экран погас. Он смотрел на него несколько долгих секунд, потом медленно убрал обратно в карман.
На кухне тихо звякнула посуда. Жанна мыла чашки — ту, из которой он пил кофе утром, и свою, с мелким цветочным узором по краю. Вода лилась ровно, без всплесков.
Он подошёл к дверному проёму, остановился, прислонившись плечом к косяку.
— Я не позвонил, — сказал он.
Жанна не обернулась. Только чуть замедлила движения.
— Вижу.
— Потому что… — он запнулся, подбирая слова, — потому что я понял, что сначала должен сказать это тебе. Не ей. Тебе.
Жанна закрыла кран. Вытерла руки полотенцем — тем самым, голубым, которое они купили вместе в прошлом году на распродаже. Полотенце было уже стареньким, но всё ещё мягким.
— И что ты хочешь мне сказать? — спросила она, наконец повернувшись.
Сергей смотрел ей в глаза — впервые за вечер без вызова, без привычной лёгкой насмешки, которой он обычно прикрывал неловкость.
— Что я был идиотом, — ответил он тихо. — Что я привык… решать. Быстро. Сам. Потому что так проще. Потому что мама всегда говорила: «Мужик должен принимать решения». И я… поверил. Поверил, что, если я решу — все согласятся. Потому что любят. Потому что семья.
Он сделал шаг вперёд.
— Но ты не согласилась. И ты имеешь право. И я… я только сейчас понял, насколько это важно. Не слова — а то, что я даже не подумал тебя спросить.
Жанна молчала. Смотрела на него внимательно, словно взвешивала каждое слово.
— И что дальше? — спросила она наконец.
— Дальше я звоню маме. Прямо сейчас. И говорю, что мы не готовы. Что у нас маленькая квартира, что мы только-только начали жить вдвоём по-настоящему, без её советов на каждый день. Что я люблю её, но… не могу впускать её в нашу жизнь вот так — одним своим решением.
Жанна чуть наклонила голову.
— А если она обидится?
— Обидится, — кивнул Сергей. — Очень сильно. Будет плакать. Будет говорить, что я неблагодарный сын, что она одна на свете, что ей не к кому пойти. Всё это будет. Я знаю её.
Он глубоко вдохнул.
— Но я выдержу. Потому что если я сейчас отступлю — то потеряю гораздо больше, чем её слёзы на один вечер.
Жанна подошла ближе. Остановилась в шаге от него.
— Ты уверен?
— Нет, — честно ответил он. — Я чертовски боюсь. Но я уверен, что хочу попробовать. С тобой. Вместе.
Она молчала ещё несколько секунд. Потом протянула руку и мягко забрала у него телефон.
— Тогда звони, — сказала она. — А я пока поставлю чайник. Нам всем будет нужен чай.
Сергей взял телефон обратно. Набрал номер. Прижал аппарат к уху.
Гудки шли долго.
— Алло, мам? — голос его дрогнул только на первом слове. Потом стал ровнее. — Да, я. Нет, всё нормально… Просто нужно поговорить. Серьёзно.
Он отошёл в комнату, прикрыв за собой дверь.
Жанна стояла у плиты. Вода в чайнике начала тихо шуршать. Она достала две чашки — свою и его. Положила по пакетику чая. Достала сахарницу. Всё делала медленно, словно давая времени течь своим чередом.
Из комнаты доносились обрывки голоса Сергея — сначала тихого, потом чуть громче, потом снова тише. Один раз он сказал: «Мам, послушай меня». Потом долго молчал. Потом сказал: «Я понимаю. Я очень понимаю. Но это моё решение. Наше с Жанной решение».
Когда он вышел — лицо было красным, глаза блестели, но держался он прямо.
— Она плакала, — сказал он тихо. — Очень сильно. Сказала, что я её бросаю. Что ей теперь делать с ремонтом. Что она никому не нужна.
Он сел за стол. Положил руки ладонями вниз, словно боялся, что они задрожат.
Жанна поставила перед ним чашку. Села напротив.
— И что ты ответил?
— Что я не бросаю. Что я приеду завтра утром, помогу ей найти мастера, который сделает ремонт быстро. Что я сниму ей квартиру на это время — недалеко, в соседнем районе. Что я буду приходить каждый день. Что она не одна. Но… жить она будет отдельно.
Жанна медленно кивнула.
— Она согласилась?
— Не сразу, — Сергей криво улыбнулся. — Сначала кричала. Потом молчала минут десять. Потом сказала: «Ты стал совсем чужой». А потом… тихо-тихо спросила: «А Жанна… она правда против?»
Он посмотрел на жену.
— Я сказал — да. Правда против. И что я её понимаю. И что я с ней.
Жанна протянула руку через стол. Положила ладонь поверх его руки.
— Спасибо, — сказала она просто.
Сергей перевернул ладонь. Сжал её пальцы.
— Я боюсь, что она не простит, — признался он.
— Может, и не простит сразу, — ответила Жанна. — Но если ты будешь приходить каждый день… если ты будешь звонить… если ты будешь показывать, что любишь её не меньше, чем раньше, — она увидит. Не сразу. Но увидит.
Они сидели так долго. Чай остывал. За окном шёл снег — первый настоящий снег этой зимы. Крупные хлопья медленно кружились под фонарём.
— А сумка? — вдруг спросил Сергей, кивнув в сторону прихожей.
Жанна улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему.
— Сумка пусть постоит, — сказала она. — На всякий случай. Чтобы ты помнил.
Он засмеялся — коротко, нервно, но искренне.
— Жестоко.
— Учусь, — ответила она. — У одного очень упрямого мужчины.
Они допили остывший чай. Потом встали, вместе разобрали сумку. Вещи вернулись на полки, в ящики, в привычные места. Последним Сергей достал серый свитер с оленями. Поднёс его к лицу. Вдохнул.
— Помнишь, как ты его подарила? — спросил он.
— Помню, — кивнула Жанна. — Ты сказал: «С ума сойти, я в нём как лось на новогодней открытке».
— А потом носил всю зиму, не снимая, — улыбнулся он.
Жанна подошла, обняла его сзади. Прижалась щекой к его спине.
— Завтра будет тяжело, — сказала она тихо.
— Знаю.
— Но мы вместе.
— Вместе, — подтвердил он.
Они постояли так ещё немного. Потом выключили свет на кухне. Прошли в спальню. Легли, не раздеваясь — слишком устали. Просто легли рядом, держась за руки.
За окном всё падал и падал снег.
А утром, когда Сергей уже собрался ехать к матери, Жанна вдруг сказала:
— Возьми меня с собой.
Он замер в дверях.
— Ты уверена?
— Да, — кивнула она. — Я хочу, чтобы она видела: я не против неё. Я против того, чтобы нас не спрашивали. И я хочу, чтобы она это услышала от меня. Не через тебя. От меня.
Сергей долго смотрел на неё. Потом шагнул вперёд и крепко обнял.
— Хорошо, — сказал он в её волосы. — Поехали вместе.
Они вышли из дома вдвоём.
Снег уже перестал. Утро было ясным, морозным. Машина стояла у подъезда — тёмная, чуть припорошенная белым.
Сергей открыл пассажирскую дверь. Жанна села. Он обошёл машину, сел за руль.
Перед тем как завести мотор, он повернулся к ней.
— Спасибо, что не сдалась вчера.
— Спасибо, что услышал, — ответила она.
Он включил зажигание.
Машина медленно тронулась по заснеженной дороге.
А впереди их ждал долгий, трудный, но уже общий разговор.
Машина остановилась у старого девятиэтажного дома на окраине. Подъезд был знакомым до боли — Сергей приезжал сюда каждую неделю последние десять лет. Жанна была здесь всего несколько раз: на день рождения свекрови, на Новый год, пару раз просто завезти продукты. Теперь она шла рядом с мужем, чувствуя, как сердце стучит ровно, но сильно, будто внутри бьётся второй метроном.
Лифт скрипел и вздыхал, поднимаясь на седьмой этаж. Сергей держал Жанну за руку — не сильно, но крепко. Она не отнимала ладонь.
Дверь открылась почти сразу после звонка. Валентина Ивановна стояла на пороге в домашнем халате цвета кофе с молоком, волосы собраны в низкий узел. Глаза красные, но уже сухие. Она посмотрела сначала на сына — долго, с укором, — потом перевела взгляд на Жанну.
— Здравствуйте, Валентина Ивановна, — сказала Жанна спокойно.
Свекровь молча отступила в сторону. Ни слова приветствия, ни приглашения пройти. Просто освободила проход.
Они вошли. В квартире пахло старой мебелью, кофейной гущей и чем-то сладким — наверное, вчерашними пирожными, которые Валентина Ивановна всегда покупала, когда ждала гостей. На столе в комнате стояла коробка с недоеденным тортом, рядом — чашка с остывшим чаем.
Сергей снял куртку, повесил на вешалку. Жанна осталась в пальто — не потому, что мёрзла, а потому что не хотела чувствовать себя здесь как дома.
— Мам, — начал Сергей, — мы приехали поговорить. Все вместе.
Валентина Ивановна прошла на кухню, включила чайник. Движения были механическими, как у человека, который делает привычное, чтобы не думать.
— Говорите, — сказала она, не оборачиваясь. — Я слушаю.
Сергей посмотрел на Жанну. Та кивнула — едва заметно.
— Мы вчера много говорили, — начал он. — Я много думал. И понял, что поступил неправильно. Очень неправильно. Я не имел права решать за нас двоих. Жанна имеет такое же право голоса в нашем доме, как и я. И когда я пришёл и объявил, что ты переезжаешь, я… отобрал у неё это право.
Валентина Ивановна стояла спиной. Руки на столешнице. Плечи напряжены.
— Ты всегда так делал, — тихо сказала она. — С детства. Решал, молчал, делал. А я потом разгребала.
— Знаю, — кивнул Сергей. — И я не хочу, чтобы так продолжалось. Ни с тобой, ни с Жанной.
Он сделал паузу.
— Поэтому мы приехали вдвоём. Чтобы ты услышала от неё самой.
Жанна шагнула вперёд. Остановилась в дверях кухни.
— Валентина Ивановна, — начала она, — я не против того, чтобы вы жили рядом с нами. Я не против, чтобы вы приезжали в гости, оставались на выходные, помогали с ремонтом, пили чай по вечерам. Я даже не против, если ремонт затянется на полгода — мы найдём способ. Но я против одного. Против того, чтобы меня просто поставили перед фактом.
Она говорила медленно, давая каждому слову место.
— Я не мебель. Не декорация. Не человек, который должен молча соглашаться, потому что «так принято». Я ваша невестка. Жена вашего сына. И я хочу, чтобы со мной советовались. Хотя бы спрашивали. Даже если я скажу «нет» — я хочу, чтобы меня услышали.
Валентина Ивановна наконец повернулась. Посмотрела на Жанну долго, изучающе. В глазах стояли слёзы, но она не дала им скатиться.
— А если я скажу, что мне некуда идти? — спросила она тихо. — Что квартира разваливается, что я боюсь остаться одна?
— Тогда мы будем искать варианты вместе, — ответила Жанна. — Все трое. Мы найдём мастера. Мы снимем вам квартиру на время. Мы будем приезжать каждый день. Мы будем звонить утром и вечером. Вы не останетесь одна. Но жить вы будете там, где вам комфортно. А мы — там, где комфортно нам.
Свекровь молчала. Чайник закипел и отключился. В кухне стало очень тихо.
— Я всю жизнь решала за всех, — сказала Валентина Ивановна почти шёпотом. — За мужа, пока он был жив. За сына. За сестру. Думала — так надо. Думала — если я не решу, всё развалится. А теперь… теперь сын мне говорит, что я не права.
Она посмотрела на Сергея.
— Ты правда думаешь, что я была не права?
— Я думаю, что ты очень сильно любишь, — ответил он. — И что эта любовь иногда… душит. Не потому, что плохая. Потому что ей тесно в старых рамках.
Валентина Ивановна опустилась на табурет. Руки легли на колени. Она долго смотрела в пол.
— Я не хотела вас обидеть, — сказала она наконец. — Просто… мне страшно одной. Страшно, что ты женился, что у тебя своя жизнь, а я… останусь с этими стенами.
Жанна подошла ближе. Присела на корточки перед ней, чтобы их глаза были на одном уровне.
— Валентина Ивановна, — сказала она мягко, — мы не хотим, чтобы вы остались с этими стенами. Мы хотим, чтобы вы были частью нашей жизни. Но частью, а не… хозяйкой. Мы хотим, чтобы вы приходили в гости, а не жили у нас. Чтобы мы звонили вам, а не чтобы вы проверяли, поели ли мы.
Свекровь посмотрела на неё. В глазах мелькнуло что-то новое — не обида, не злость. Усталое, почти детское удивление.
— Ты правда этого хочешь? — спросила она. — Чтобы я приходила?
— Правда, — кивнула Жанна. — И чтобы вы научились стучать перед тем, как войти. И спрашивать, удобно ли. И принимать «нет» без обиды.
Валентина Ивановна долго молчала. Потом медленно кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Я попробую.
Она посмотрела на сына.
— А ты… ты правда снимешь мне квартиру?
— Уже звоню в агентство, — ответил Сергей. — Сегодня же посмотрим варианты. Недалеко от нас. Чтобы вы могли приходить пешком.
Он улыбнулся — впервые за утро по-настоящему.
— И я буду приходить к вам каждый день. Обещаю.
Валентина Ивановна встала. Подошла к Жанне. Протянула руку — не для объятий, а просто ладонь.
Жанна пожала её — тёплую, чуть дрожащую.
— Спасибо, что приехала, — сказала свекровь тихо. — И что сказала всё это в лицо.
— Спасибо, что выслушали, — ответила Жанна.
Они стояли так несколько секунд — две женщины, которые только начинали учиться видеть друг друга.
Потом Валентина Ивановна повернулась к сыну.
— Ну что, Серёж… показывай, какие там квартиры есть. Только недорогие. И чтобы рядом был магазин. А то я без хлеба жить не могу.
Сергей засмеялся — облегчённо, громко.
— Сейчас покажу. Всё найдём.
Они прошли в комнату. Сергей достал телефон, открыл сайт агентства. Жанна стояла рядом, глядя, как свекровь внимательно вглядывается в экран, как Сергей объясняет, почему этот вариант лучше того.
За окном светило зимнее солнце. Снег на крышах искрился.
А в квартире, где ещё вчера пахло обидой и страхом, теперь пахло кофе, который Валентина Ивановна поставила варить, и чем-то новым — осторожной, ещё хрупкой надеждой.
Через три месяца Валентина Ивановна переехала в небольшую однокомнатную квартиру в десяти минутах ходьбы. Ремонт в её старой квартире сделали быстро — Сергей настоял, оплатил, приезжал каждый день проверять.
Теперь она приходит к ним по воскресеньям. Приносит пироги. Стучит в дверь. Спрашивает: «Не заняты?» Иногда остаётся до вечера. Иногда уходит рано, потому что «устала».
Иногда Жанна звонит ей сама. Просто так. Спросить, как прошёл день.
Иногда Валентина Ивановна звонит и говорит: «Я сегодня напекла твоих любимых ватрушек. Приходите, а то пропадут». И они приходят.
А сумка так и стоит в кладовке — чёрная, большая, с потёртой молнией. На всякий случай.
Но теперь её никто не собирает. Она просто ждёт. Как напоминание. Что иногда для того, чтобы остаться вместе, нужно сначала почти разойтись.
Рекомендуем: