— Ты это сейчас серьёзно? — голос у Марины сорвался, стал тонким и чужим. Она даже рот прикрыла ладонью, будто слова могли вырваться обратно.
Анжела Викторовна не шелохнулась. Сидела в гостевом кресле, спина прямая, руки сложены на коленях, будто на приёме у начальства. Только взгляд не начальственный, а колючий, прищуренный.
— Абсолютно серьёзно, — сказала она чётко, отчеканивая. — Пятьдесят тысяч. Сейчас. И дальше — ежемесячно. Сумму обсудим. Ты ведь теперь у нас большая шишка, небось зарплату в конвертах получаешь. Мне на жизнь хватать перестало. На лекарства. На достойную старость. А ты — семья. Должна.
— Я… должна? — Марина сделала шаг назад, спина упёрлась в косяк кухонной двери. Из-за спины тянуло запахом заварного крема — она только что собиралась собирать торт, к приходу Димы. Двадцать третье декабря, вечер, в окнах разноцветные гирлянды мигают. — Анжела Викторовна, вы вообще понимаете, что говорите? Это же шантаж. Чистой воды.
— Не надо красивых слов, — отрезала свекровь. — Шантаж, не шантаж… Я мать твоего мужа. И если ты не захочешь помогать, я просто скажу Диме, какая ты на самом деле жадная и чёрствая. И как ты со мной, старухой, разговариваешь. Он ведь у меня сын хороший, внимательный. Он поверит. Или ты думаешь, он выберет тебя? — Она медленно, с наслаждением выговорила последнюю фразу.
В горле у Марины встал ком. Не от слёз, нет. От ярости. Белой, тихой, которая всегда копилась где-то глубоко внутри, каждый раз, когда Анжела Викторовна заходила без звонка, когда переставляла вещи на кухне, когда смотрела на неё оценивающе, сверху вниз.
— Дима знает, какая я, — глухо сказала Марина. — И он знает, какая вы.
— Ошибаешься, деточка. Он знает, какая я мать. Которая одна подняла его, которая от последнего отрывала, чтобы он в универе учился. А ты кто? Пришла на всё готовенькое. И карьеру сделала, пока он по стройкам мотался. Так что не выходи на рожон. Пятьдесят тысяч. До нового года. Иначе — сама понимаешь.
Марина закрыла глаза. Передёрнуло от слова «деточка». Всегда от него передёргивало.
— Уходите, — тихо сказала она.
— Что?
— Я сказала, уходите. Сейчас. Пока я не вызвала полицию и не заявила о вымогательстве. У меня на кухне камера стоит, для безопасности. Весь наш милый разговор записан.
Это была ложь. Камеры не было. Но лицо Анжелы Викторовны дрогнуло, в глазах мелькнула сначала паника, потом злоба.
— Врёшь!
— Проверим? — Марина вынула из кармана домашних брюк телефон, сделала вид, что ищет что-то на экране. Руки не дрожали. Странно.
Свекровь встала так резко, что кресло скрипнуло.
— Ты ещё об этом пожалеешь! Я тебе всю жизнь испорчу!
— Вы уже испортили. Теперь просто уйдите. И ключ от моей квартиры оставьте в почтовом ящике. Больше вы сюда не придёте.
— Моя квартира! Я сыну на неё деньги давала!
— Ваш сын её и получит, если суд так решит. А сейчас — это моё жильё. Уходите.
Она открыла входную дверь. В подъезде пахло жареной рыбой и хвоей. Анжела Викторовна, натягивая сапоги, тяжело дышала.
— Жадная… Дрянь… — шипела она, уже за порогом. — Развалишь свою семью!
Дверь захлопнулась. Марина щёлкнула защёлкой, повернула ключ. И сползла по ней на пол, в прихожую, где ещё висело пальто Димы и стояли его давно не чищенные ботинки.
Тишина. Только часы на кухне тикают. И сердце колотится где-то в висках. «Пятьдесят тысяч. Ежемесячно. Иначе скажу Диме…»
А что скажешь, милая свекровушка? Правду? Что твоя невестка отказалась тебе платить дань? Или сочинишь что-то, липкое и гадкое, во что так легко поверить, потому что ты — мать, святая женщина, а она — чужая кровь?
Марина поднялась, пошла на кухню. Выключила духовку. Крем в миске уже осел. Она взяла ложку и стала есть его, стоя у окна, глядя на мигающие синие лампочки на балконе напротив. Сладкий, приторный. Тошнило.
Началось всё, конечно, не сегодня. И даже не в прошлом месяце, когда её утвердили на место заместителя директора по развитию. Началось это давно, с первой их встречи, когда Анжела Викторовна, тогда ещё просто Анжела, осмотрела её с ног до головы и сказала Диме уже на выходе, но так, чтобы Марина услышала: «Хорошая девочка. Только слабовата. Тебе же сильную нужно». Дима тогда смущённо засмеялся. А Марина решила — докажу. Докажу, что сильная.
Она и доказала. Карьеру выстроила из ничего, из помощника менеджера. Квартиру эту они сначала снимали, потом скопили на первоначальный взнос, вложились поровну. Вернее, она вложилась больше, потому что у Димы всегда были «проблемы с деньгами». С матерью проблемы. То у неё трубы лопнули, то холодильник сломался, то на море съездить надо — давление скачет. Он отдавал. Молча. Иногда говорил: «Марин, ты не возражаешь, я маме немного?» И она не возражала. Потому что семья. Потому что надо помогать. Потому что стыдно было сказать: «А сколько именно? А на что? А когда вернёт?»
А потом, полгода назад, нашла в его старой куртке чек из банка на перевод. Не «немного». А сорок тысяч. Почти вся его премия. И дата — день её рождения. В тот день он сказал, что задерживается на работе, и пришёл с букетом дешёвых роз и виноватым взглядом. А она-то думала, что он сюрприз готовит.
Спросила тогда. Сгоряча. Он смутился, покраснел, сказал: «Маме срочно надо было. Ты же не озлобишься? Она же всё для меня…» И посмотрел так, будто она — монстр, если сейчас хоть слово скажет против. Она отступила. Заглотила. А обида — осталась. Выросла, как плесень в углу, и разъедала всё тихо, методично.
Телефон завибрировал в кармане. Дима. Сердце ёкнуло — надежда, глупая, предательская: а вдруг он уже всё знает, и он — на её стороне?
— Алло, — голос звучал придушенно.
— Марин, ты что там наматериала? — Дима говорил шёпотом, но агрессивно. — Мама только что позвонила, рыдает, истерит. Говорит, ты её выгнала, оскорбила, угрожала камерой какой-то!
— Она тебе сказала, за что я её выгнала? — спросила Марина ровно.
— За что? Она зашла поговорить, о жизни, помочь хотела с праздничными хлопотами, а ты набросилась!
— Помочь? — Марина засмеялась коротко и сухо. — Дима, твоя мама пришла ко мне с ультиматумом. Платить ей пятьдесят тысяч сейчас и ежемесячно. А иначе она тебе на меня нажалуется, и ты, по её мнению, со мной разведешься. Это называется вымогательство.
Молчание. Долгое. Потом слышно, как он глубоко затягивается сигаретой.
— Бред какой-то, — наконец сказал он, но неуверенно. — Она, наверное, пошутить хотела. Или что-то не так поняла…
— Всё она поняла правильно. И шутить она не шутила. Она села в кресло и озвучила мне условия. Как на рэкете. Я ей сказала уйти. И потребовала вернуть ключ.
— Ты вообще обдумала, что сказала? — голос Димы резко повысился, шёпот исчез. — Это моя мать! Ты её выгоняешь? Ты кто такая, чтобы её выгонять?
— Я хозяйка этой квартиры. Которая наполовину оплачена моими деньгами. И я не обязана терпеть в своём доме рэкетиров. Даже если они тебе родственники.
— Ох… — он снова затянулся. — Значит, так. Ладно. Я сейчас приеду. И мы всё обсудим.
— Обсудим что? Факт, что твоя мать требует с меня деньги? Или факт, что ты всё это время отдавал ей половину своих доходов, скрывая это от меня?
Ещё более долгое молчание. Значит, знала она правильно. Половину. А может, и больше.
— Кто тебе наговорил? — глухо спросил он.
— Она сама. Похвасталась. Мол, ты у неё хороший сын, почти всё отдаёшь. А теперь и я должна впрячься. Так что давай, приезжай. Обсудим. Только я тебе сразу говорю: назад она в эту дверь не войдет. Никогда.
Она положила трубку. Не стала ждать ответа. Подошла к окну. Пошёл снег, крупный, пушистый, новогодний. Прекрасный вечер для семейной драмы. Внутри всё дрожало, но странное спокойствие уже накрывало сверху, как льдина. Главное сказано. Точка невозврата пройдена. Теперь оставалось ждать, когда приедет Дима. И посмотреть ему в глаза.
Он приехал через час. Лицо серое, усталое. С порога не стал раздеваться.
— Ну? — бросил он, оставаясь в прихожей.
— «Ну» что? — Марина стояла напротив, скрестив руки. — Ты поговорил с матерью? Уточнил детали её финансовых претензий?
— Брось ты этот канцелярский тон! — он ударил ладонью по стене. — Ты с кем разговариваешь? Я твой муж!
— А я кто тебе? — голос её сорвался. — Кошелёк? Приложение? Молчаливая дура, которая должна финансировать твою семью, пока ты играешь в идеального сына?
— Никто тебя не просил ничего финансировать! — крикнул он. — Мама просто… она в стрессе! У неё возраст, здоровье плохое, она боится остаться без копейки! Она не требовала, она попросила! А ты её, как собаку, за дверь!
— Попросила? — Марина медленно подошла ближе. — «Пятьдесят тысяч сейчас и ежемесячно, иначе я скажу Диме, какая ты жадная, и он с тобой разведется» — это просьба? Это ультиматум, Дима! И шантаж! И если бы ты не был слепым щенком, ты бы это видел!
— Не смей так про неё говорить! — он шагнул к ней, сжал кулаки. Она не отступила.
— А как про неё говорить? Как про святую? Которая за твою любовь и внимание требует постоянной оплаты? Которая завидовала каждому твоему успеху, который был не связан с ней? Помнишь, когда тебя на повышение выдвинули, она неделю болела давлением? А когда мы эту квартиру купили, она месяц с нами не разговаривала? Это нормально?
— Она одна меня вырастила! Без отца! Она для меня всё! — выкрикнул он, и в голосе его послышались слёзы. Слёзы обиды и бессилия. — А ты её ненавидишь! Ты всегда её ненавидела!
— Я её не ненавидела. Я её боялась. Боялась этого вечного контроля, этой вечной оценки. Боялась, что она заберёт тебя. И знаешь что? Она забрала. Уже давно. Ты не мой муж. Ты её сын. А я так, сожительница для удобства. Которая ещё и платить должна.
Он отвернулся, провёл рукой по лицу.
— И что ты предлагаешь? Чтобы я бросил мать? Чтобы я сказал ей: «Мама, иди своей дорогой, ты мне больше не нужна»?
— Я предлагаю тебе быть взрослым мужчиной! — закричала Марина, и наконец слёзы вырвались наружу, горячие, злые. — Я предлагаю провести границу! Между помощью родителям и разорением собственной семьи! Ты отдавал ей почти всё — а на что мы с тобой жили? На мою зарплату. Я молчала. Я думала, ты очнёшься. Что поймёшь, что мы — твоя семья теперь. А ты не очнулся. Тебе удобно. Удобно, что я тяну лямку, а ты можешь быть перед мамой героем-добытчиком. Только добыча-то — моя!
— Значит, всё упирается в деньги? — он посмотрел на неё с гадливым презрением. — Как я раскусил. Как всё у тебя в жизни — в деньги. Твоя карьера, твои амбиции… Мама права. Ты жадная и расчётливая.
Эта фразы ударила сильнее всего. Потому что она отдавала ему последнее. Потому что она верила в него. Потому что любила.
— Да, — тихо сказала она, вытирая щёки. — Я расчётливая. Я рассчитывала на честность. На партнёрство. На то, что мы — одна команда. Ошиблась в расчётах. Выходит, мама твоя права. Разводись.
Он замер.
— Ты… этого хочешь?
— Я хочу, чтобы меня не шантажировали. Чтобы мой муж был на моей стороне, а не выжидал, кого сегодня поддержать. Этого нет. Значит, и семьи нет.
— Из-за какого-то дурацкого разговора ты всё рушишь? За три дня до Нового года?
— Не из-за разговора, Дима! Из-за семи лет лжи! Из-за того, что ты всё это время выбирал её, а не меня! Из-за того, что я устала быть в положении вечной просительницы твоего внимания! Она поставила условие. И ты знаешь что? Я ей благодарна. Она всё расставила по местам. Или я плачу, или ты уходишь. Я не буду платить. Значит, уходи.
Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах мелькают разные мысли: злость, растерянность, привычка подчиниться, желание всё замять.
— Я… я не могу её бросить, — глухо сказал он. — Она не переживёт.
— А наша семья переживёт? — спросила Марина уже без эмоций. Пустота внутри росла, заполняла всё. — Нет. Она уже не пережила. Уходи, Дима. Собирай вещи. Или я соберу их за тебя.
— Ты вообще человека в себе задавила, — прошипел он, открывая шкаф. — Ледяная. Как твои эти все отчёты и графики.
— Да. Задавила. Чтобы не сойти с ума от твоего предательства.
Он швырял вещи в спортивную сумку, не разбирая. Джинсы, свитера, носки. Словно убегал от пожара.
— На Новый год мама будет одна, — бросил он уже в дверь. — Если у тебя есть хоть капля совести…
— У меня кончилась совесть. Она вся ушла на то, чтобы терпеть твою ложь. С новым годом тебя, Дима.
Он вышел, хлопнув дверью. Не сильно. Так, будто ещё вернётся. Марина подошла к двери, повернула ключ, щёлкнула защёлкой. Потом опустилась на пол. И сидела так долго, в тишине разгромленной прихожей, глядя на пустое место, где только что стояли его ботинки.
Телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений. Она поднялась, заварила крепкий чай. На кухне стоял полуготовый торт. Она взяла нож, разрезала коржи пополам, густо смазала кремом, собрала обратно. Не для гостей. Для себя. Потом достала из холодильника банку с солёными грибами, которые сама собирала в сентябре. Поставила на стол. Села. Ела грибы вилкой прямо из банки, запивая чаем. Потом отрезала огромный кусок торта. Ела, не чувствуя вкуса.
«Вот и всё, — думала она. — Семья. Семь лет. Кончилось в декабре, под звук курантов, которых ещё не было».
Она допила чай, убрала со стола. Позвонила начальнику, сказала, что выйдет завтра на работу — дел много, отчёты надо доделать до праздников. Он удивился, но обрадовался. Потом она взяла душ, ледяной, чтобы стряхнуть с себя этот день, этот разговор, этот взгляд. Легла в постель. На его стороне. Кровать казалась огромной и чужой.
Под утро зазвонил телефон. Не Дима. Незнакомый номер.
— Алло, — сказала она хрипло.
— Марина? Это Лида, соседка Анжелы Викторовны, снизу, — взволнованный женский голос. — Извините, что беспокою… У нас тут неприятность. Ваша свекровь, в общем… её скорая забрала. Давление. Вчера вечером плохо стало. Она в больнице, в кардиологии. Она меня просила… чтобы я Диме позвонила, а у меня его номер потерялся… Не могли бы вы?
Марина села на кровати. В окне светало. Снег перестал.
— Ладно, Лида. Спасибо. Я передам.
Она нашла в телефоне номер Димы. Набрала. Он ответил сразу, голос сонный, настороженный.
— Марин?
— Твоя мать в больнице. Кардиология. Соседка Лида звонила. Забрали вчера вечером. Давление.
Он молчал секунду.
— Понял. Еду.
Собирался что-то ещё сказать, но она положила трубку.
Встала, начала собираться на работу. Действовала на автомате: костюм, блузка, укладка, макияж. В зеркале — лицо посторонней женщины, подтянутое, собранное. Ни следа вчерашней истерики. Хорошая актриса.
На работе никто ничего не заметил. Она провела два совещания, подписала документы, утвердила планы на январь. В обеденный перерыв пошла в ближайший супермаркет, купила обычных продуктов. Проходя мимо отдела с подарками, увидела красивые шерстяные носки. Остановилась. Купила пару. Не знаю зачем.
Вечером, возвращаясь домой, проезжала мимо той самой больницы. Велела таксисту остановиться.
— Ждать будете?
— Нет. Свободен.
Она вошла в знакомое здание, пахло хлоркой и кашей. Поднялась на третий этаж, в кардиологию. У поста медсестры спросила про Анжелу Викторовну Смирнову.
— В палате 308. Только тихо, у нас отбой скоро.
Марина подошла к двери, приоткрыла её. В палате на трёх койках лежали женщины. У окна — Анжела Викторовна. Она казалась маленькой и серой, без своей обычной жёсткой причёски. На руке — капельница. Рядом, на стуле, сидел Дима. Он держал её свободную руку и что-то говорил тихо. Мать смотрела на него и плакала беззвучно, редкие слёзы катились по щекам в подушки.
Марина постояла в дверях минуту. Потом тихо поставила на тумбочку у входа пакет с теми самыми носками. И ушла.
Она шла пешком по вечернему городу, в лицо бил колючий ветер. Всё было решено. Не нужно было даже заходить в палату. Она увидела всё, что хотела увидеть. Его место было там. У той кровати. Держать за руку ту женщину, которая отвоевала его назад. Ценой болезни, слёз, давления. Неважно. Она победила.
Новый год Марина встретила одна. Сидела на балконе в тёплом халате, смотрела на салюты, пила шампанское из кофейной чашки. Было тихо и пусто. И не было страшно. Было закончено.
Через неделю после праздников Дима пришёл за остальными вещами. Молча, с каменным лицом. Она помогла собрать книги, инструменты.
— Как мама? — спросила она, когда он завязывал шнурки в прихожей.
— Выписали. Чувствует себя нормально, — он не смотрел на неё. — Марин… я… я подал на развод. Через своего знакомого юриста. Быстро сделают.
— Хорошо, — сказала она. — Я не буду препятствовать.
Он кивнул, взял коробку.
— Ключ оставлю в ящике.
— Оставь.
Он вышел. Она опять заперла дверь. На этот раз навсегда.
В феврале суд утвердил их соглашение. Квартиру продали, деньги поделили поровну. Она переехала в другой район, в маленькую уютную двушку. Иногда по вечерам, особенно в долгие зимние сумерки, она чувствовала ту же пустоту. Но это была пустота после бури. А не перед ней.
Однажды в марте, в раскисший от слякоти день, она увидела их. В торговом центре, в кафе. Дима и Анжела Викторовна сидели за столиком, ели мороженое. Мать что-то рассказывала оживлённо, а он слушал, улыбался. Улыбался той покорной, виноватой улыбкой, которую Марина знала так хорошо. Они были счастливы. Вдвоём. Как и должно было быть.
Марина развернулась и пошла к выходу. На улице уже пахло весной. Влажным асфальтом, талым снегом, ветром с реки. Она застегнула пальто, достала телефон. На работе ждали новые проекты. Впереди была вся жизнь. Её жизнь. Без шантажа. Без условий. Без необходимости делить мужа с другой женщиной.
Она шла быстро, и лёгкость в душе смешивалась с горькой, но чистой печалью. Всё было правильно. Всё — как должно было случиться. Декабрь выморозил ложь. А весна — всегда начинается с правды.
Конец.