— Ты просто придаток в штанах! Ничего не понимаешь, мы переписываем квартиру на Диму, и твоё дело — согласиться! — Николай Сергеевич не просто сказал, он выплюнул эти слова, швырнув на кухонный стол распечатанные листы. Бумаги шуршаще скользнули к краю, одна упала на пол.
Жанна не нагнулась. Стояла у балконной двери, декабрьский вечер за стеклом был чёрным, плотным, и в нём отражалось её лицо — уже не молодое, привыкшее к компромиссам, с тонкими складочками у губ от постоянного сдерживания. Она смотрела на это отражение, а не на свекра.
На кухне гремела посуда. Дмитрий, её муж, мыл тарелки с таким усердием, будто оттирал не жир, а собственные постыдные мысли. Вода лилась шумно, брызги летели на столешницу. Он всегда так — начинал суетиться по хозяйству, когда требовалось принять какое-то решение, высказаться. Заменял действие шумом.
Эта квартира — трёхкомнатная, в панельной девятиэтажке на окраине, но в хорошем, зеленом районе — была их совместным проектом. Не детищем любви, а финансовым предприятием. Шесть лет назад они, молодые, ещё неоперившиеся, взяли ипотеку под сумасшедший процент. Жанна до сих пор помнила запах свежей краски, пыли и страха в этих стенах, помнила, как ночами сводила таблицы выплат, а Дмитрий ворочался рядом, бормотал во сне что-то о процентах. Она чувствовала себя тогда не женой, не хозяйкой, а главным бухгалтером рискованного семейного стартапа. И, кажется, так до конца этой роли и не сняла.
— Жанн, иди уже! Всё простынет! — Дмитрий выключил воду, обернулся. У него было такое лицо — натянуто-бодрое, как у плохого актёра в любительском спектакле.
— Не простынет, — отозвалась она, не двигаясь с места. — Это ж не суп, а макароны с котлетой. Им остывание даже на пользу — жир застынет, вкуснее будет.
— Философ, блин, — проворчал он, но в голосе слышалось облегчение: обычный, бытовой сарказм, знак, что всё пока в границах нормы. Её ирония всегда была как спасательный круг, который она бросала не столько ему, сколько себе, чтобы не утонуть в молчаливом ожидании.
Шесть лет брака. Возраст, когда романтические иллюзии если не выветриваются, то покрываются густым слоем бытовой пыли. Они не ссорились громко, не били посуду. Просто жили. До этого вечера.
Резкий, настойчивый звонок в дверь разрезал тишину, как нож — холодец.
Жанна вздрогнула, а Дмитрий лишь замедлил движение, вытирая руки полотенцем.
— Ты кого-то ждёшь? — спросила она, глядя ему в спину.
— Нет… — он потупился. — Наверное, родители.
«Наверное» — это самое опасное слово в семейном лексиконе. Оно означает: «Я знаю точно, но сделаю вид, что сюрприз».
Валентина Петровна вошла первой. Не просто зашла — вступила, как на территорию, которую давно считает своей, но пока что вежливо уступает временным администраторам. Сняла сапоги, не спрашивая, куда деть, повесила пальто на первую же вешалку, окинула прихожую быстрым, оценивающим взглядом: чисто, но шторы не те, коврик сместился. За ней, тяжело дыша, вкатился Николай Сергеевич. Лицо у него было важное и обиженное одновременно, как у человека, которого оторвали от просмотра телевизора ради неясного, но обязательного семейного долга.
— Здравствуйте, родные, — сказала Валентина Петровна, и голос её звучал мёдом, но мёдом старым, засахарившимся. — Мы к вам на минутку. По-соседски.
Жанна мысленно перевела: «На минутку» — это часа на два, не меньше. А «по-соседски» — значит, без церемоний, с правом указывать.
— Проходите, садитесь, — автоматически выдавила она, и тут же поймала себя на мысли, что говорит те же слова, что и продавщица в пустом магазине.
Они устроились на кухне. Пространство, которое ещё пять минут назад казалось ей уютным и своим, вдруг съёжилось, наполнилось чужими запахами — духами «Красная Москва» от свекрови и лёгким духом перегара от свёкра. Воздух стал тяжёлым.
— Жанночка, — начала Валентина Петровна, складывая руки на столе, как хороший следователь перед допросом. — Мы с Колей вот о чём подумали…
«Мы подумали». У Жанны похолодело под ложечкой. За этими словами никогда не следовало ничего хорошего. Только просьбы, которые нельзя отвергнуть, не став извергом.
— Квартира у вас, конечно, уютная, — свекровь обвела взглядом кухню, задержавшись на микроволновке — подарке на новоселье от них. — И район спокойный. Не чета нашей трущобе.
— Мам, давай ближе к делу, — попытался встрять Дмитрий, но голос его звучал слабо, без веры в успех.
— А я к делу и веду, — парировала Валентина Петровна. — Мы хотим пожить у вас. Не долго. Временно.
Внутри у Жанны что-то щёлкнуло. Не громко, но необратимо. Как ломается тонкая ветка.
— Временно — это насколько? — спросила она, и её собственный голос показался ей странно спокойным, посторонним.
— Ну, как получится… — свекровь развела руками, изображая лёгкую беспомощность. — У нас там, в старом доме, ремонт предстоит, да и здоровье уже не то… Николай-то после инфаркта.
Николай Сергеевич крякнул, для пущей убедительности положив ладонь на грудь.
— А ремонт нельзя сделать, проживая на месте? — не отступала Жанна, глядя прямо на свёкра. — Вы же собственники. Можете делать что угодно.
— Собственность-то собственностью, — тут же, не давая мужу слово вставить, подхватила Валентина Петровна. — Но мы хотим переоформить. На Диму. Чтобы всё было правильно, по закону.
Тишина повисла густая, липкая. Даже холодильник, вечно что-то бормочущий, притих.
— Зачем? — только и спросила Жанна.
— Как зачем? — свекровь приподняла брови, изображая искреннее недоумение. — Чтобы избежать проблем в будущем. Наследство, доли… Всё равно ему всё достанется.
— Не всё равно, — тихо, но чётко сказала Жанна. — Пока вы живы, ваша квартира — это ваше. И ваши решения — тоже ваши. А эта квартира — наша с Димой. И наши решения — наши.
— Вот потому-то мы и хотим по-семейному, без судов и нотариусов! — оживилась Валентина Петровна, и в её глазах мелькнул стальной блеск. — Переписываем нашу на Диму — и все вопросы сняты. А мы пока тут, с вами, поможем по хозяйству, внуков будущих нянчить…
Дмитрий сидел, согнувшись, и разглядывал узор на пластиковой скатерти. Его молчание было громче любого крика. Оно значило: «Я знаю. Я согласен. Мне просто неудобно это говорить вслух».
— Дима, — Жанна повернулась к мужу, заставив его встретиться с ней взглядом. — Ты в курсе этого… плана?
Он вздохнул, как человек, которого заставили признаться в краже яблок.
— Жанн, ну что ты… Это же логично. Родители стареют, хотят упростить… Чтобы потом не было споров.
— Споров между кем? — её губы дрогнули в подобии улыбки. — Между тобой и тобой же? Или между тобой и мной?
— Вот, опять ты начинаешь всё усложнять! — вмешалась свекровь, и мёд в её голосе окончательно испарился. — Мы же не чужие! Мы — одна семья! Тебе что, жалко нас приютить?
— Семья, — произнесла Жанна медленно, — это когда уважают чужое пространство. И спрашивают. А не приходят с уже готовым сценарием.
Валентина Петровна резко отодвинула стул.
— Я всегда говорила Диме: у тебя жена слишком правильная. Всё у неё по бумажкам, по расчетам. Сердца нет!
— Сердце, — парировала Жанна, — не должно быть поводом для шантажа. Особенно когда речь идёт о крыше над головой. Моей головой.
— Нашей! — вдруг рявкнул Дмитрий, ударив кулаком по столу. Тарелки звякнули.
Она перевела на него взгляд. Не злой, не обиженный — изучающий. Так смотрят на незнакомца в поезде, который слишком громко говорит по телефону.
— Нашей, — повторила она. — И поэтому я имею право голоса. И мой голос говорит «нет». Нет вашему переселению. Нет переоформлению квартиры за моей спиной.
Николай Сергеевич, до этого момента молчавший, внезапно взорвался.
— Да что ты себе позволяешь, девица?! Мы жизнь прожили! Мы знаем, как надо! Молодые ещё, должны уступать старшим!
— Должны, — согласилась Жанна, чувствуя, как какая-то невидимая пружина внутри неё распрямляется до конца. — Но только если это не противоречит здравому смыслу и личным границам. А это — противоречит.
Тишина стала абсолютной. В ней было слышно, как тикают часы на телефоне и как хрипит в груди у Николая Сергеевича.
— Значит, так, — прошипела Валентина Петровна, и её лицо стало узким, злым. — Мы всё равно переедем. Это решено. А тебе, Жанна, советую не идти против семьи. Не быть эгоисткой.
— Нет, — Жанна поднялась. Ноги её не дрожали. — Вы не переедете. Я не дам вам ключей. И в дарственной вы без моего ведома, как второй собственницы, ничего не оформите. Всё.
— Ты… ты выгоняешь нас? — ахнула свекровь, делая круглые глаза, как в плохой мелодраме.
— Я не пускаю, — поправила её Жанна и сделала шаг к прихожей, к двери. — Вечер добрый.
Дмитрий вскочил, стул с грохотом упал.
— Жанна! Да ты с ума сошла! Это мои родители!
— Да, — кивнула она. — И это моя жизнь. И наша квартира. Выбирай.
Он замер. Глаза бегали от неё к родителям, обратно. Он не выбрал. Он просто стоял, беспомощный и злой.
Валентина Петровна, проходя мимо, остановилась в сантиметре от её лица. Пахло духами и старой злобой.
— Пожалеешь. Клянусь, пожалеешь. Одна останешься, ведьма корыстная.
Жанна не отвечала. Она держала дверь открытой.
Когда щеколда замка на лестничной площадке громко щёлкнула, она прислонилась спиной к холодной деревянной поверхности. Дышать стало легче, как будто в комнате наконец открыли окно после долгой зимы. Она не плакала. Она просто слушала тишину, свою тишину, и ловила странное, почти забытое чувство — чувство целостности. И страха, конечно, тоже. Но страх этот был чистым, своим, а не тем липким, чужим страхом, что накатывал все эти годы.
Следующие несколько дней прошли в тягучей, густой атмосфере холодной войны. Дмитрий спал в зале на раскладном диване. Он не ушёл, но и не приходил. Существовал где-то на периферии квартиры, хлопал дверьми, громко разговаривал по телефону с матерью. Жанна ходила на работу, возвращалась, готовила еду на одного. Молчание между ними было не мирным, а взрывоопасным, как газ, накопленный в подвале.
А потом, в одно серое декабрьское утро, когда за окном сыпалась колючая снежная крупа, случился второй акт.
Звонок раздался в субботу, слишком рано, часов в девять. Жанна, уже проснувшаяся, но ещё не вставшая с постели, поняла — это не курьер и не подруга. Звонок был настойчивый, ядовитый.
— Алло.
— Жанна, это я, — голос Дмитрия звучал сдавленно, будто он говорил из подвала. — Слушай, у нас серьёзный разговор. Родители подали заявление в МФЦ. На регистрацию по нашему адресу.
Она села на кровати. По телу прошла холодная волна, но голос остался ровным.
— На каком основании? Ты дал согласие?
— Они… они не спрашивали. Они просто подали. Говорят, как близкие родственники, имею право на проживание. А я… я, получается, не против.
— Получается? — она повторила это слово, давая ему раскатиться в тишине. — То есть, тебя опять не спросили. Тебе просто сообщили. И ты, как всегда, «не против».
— Не заводись! — он сорвался на крик, но тут же сбавил тон, перешёл на уставшие, заученные доводы. — Жанн, они старые! У них проблемы! Маме в той квартире одной страшно, папа после больницы… Куда им деваться?
— Им есть куда деваться. В свою квартиру. В которой они прописаны и которой владеют. Им не нравится их дом — могут продать и снять что-то. Или сделать ремонт. У них есть выбор. А у меня, получается, выбора нет? Мне просто должны подкинуть двух постоянных жильцов и лишить доли в собственности?
— Никто тебя не лишает! Квартира останется нашей! Они просто поживут!
— Дмитрий, — она закрыла глаза, чувствуя, как нарастает знакомая, удушающая ярость. — Они не «просто поживут». Они поселятся. Навсегда. Валентина Петровна будет командовать на кухне, Николай Сергеевич будет сидеть в гостиной и орать на телевизор. Они будут ворчать на мои покупки, критиковать моих друзей, советовать, когда нам рожать детей. Они уже расписали нашу жизнь, как свою собственную! И ты… ты будешь сидеть и молчать. Потому что «это же родители». А я стану служанкой в собственном доме. Или врагом. Третьего не дано.
Он молчал. Дышал в трубку тяжёло.
— Они мои родители, — наконец выдавил он. — Я не могу их бросить.
— А меня можешь? — спросила она просто. Без пафоса. Констатируя факт.
— Ты ставишь меня перед ультиматумом!
— Нет, Дмитрий. Ты сам себя перед ним поставил. Когда позволил им прийти сюда с тем разговором. Когда промолчал. Когда теперь покрываешь их самовольную регистрацию. Ты уже сделал выбор. Просто боишься в этом признаться. Им — и себе.
Она положила трубку. Рука не дрожала. В голове, наконец, прояснилось. Игра шла не на жизнь, а на выживание. И правила писали не они с Димой.
Через час она была у юриста. У своего старого знакомого, Антона, с которым когда-то начинала карьеру в одной конторе. Кабинет был маленький, заваленный папками, пахло кофе и пылью.
— Ситуация, в общем-то, типовая, — сказал Антон, выслушав её сухие, без эмоций, объяснения. — Прописку без согласия второго собственника они, конечно, не оформят. Могут попробовать через суд, ссылаясь на тяжёлое материальное положение, нуждаемость… Но у них есть своё жильё, так что шансы мизерные. Это, скорее, способ давления. Запугать, вымотать. А вот с дарственной на твоего мужа на их квартиру… Это уже серьёзнее. Если они её оформят, он станет единоличным собственником. И тогда, в случае развода… ты с их жильём не получишь ничего. А своё будешь делить с ним пополам. И там уже могут быть «родители-иждивенцы», которых он обязан содержать и которым должен предоставить жильё. В твоей же квартире.
— То есть, это ловушка, — тихо сказала Жанна.
— Это классическая схема, Жан. Старая как мир. Родители «передают» активы сыну, выводя их из-под удара возможного раздела. А сами въезжают к вам на законных основаниях как нуждающиеся родственники собственника. Ты оказываешься в меньшинстве. Во всех смыслах.
Она вышла от Антона, и декабрьский ветер ударил ей в лицо ледяными иглами. Но внутри горело. Горело ясно и холодно. Теперь она видела поле боя. И правила.
Война началась на следующий день. С телефонного звонка от Валентины Петровны. Та уже не притворялась ласковой.
— Ну что, одумалась? — голос был шипящим, как протекающий газ. — Дима всё рассказал. Ты ещё и к адвокату побежала! Вся в белом, невинная овечка! Думаешь, мы тебя боимся?
— Я ничего не думаю, Валентина Петровна, — ответила Жанна, глядя в окно на голые ветки деревьев. — Я действую. Письменный отказ от вселения я вам направлю заказным письмом. И в МФЦ тоже. Попытка регистрации без моего согласия — это нарушение. И я готова это нарушение оспаривать. Вплоть до суда. Вам надо — подавайте. Я жду.
— Да ты… да как ты смеешь! Мы семья!
— В семье не воюют, — коротко бросила Жанна. — А вы начали войну. Значит, будем воевать. Только учтите, у меня уже есть юрист. И нервы, в отличие от вас, ещё крепкие.
Она положила трубку. Сердце колотилось, но в груди было пусто и светло. Страх сменился чем-то другим — холодной, ясной решимостью.
Дмитрий пришёл вечером. Он выглядел разбитым, помятым.
— Мама в истерике. У неё давление за двести. Ты довольна?
— Нет, — честно сказала Жанна. — Мне не доставляет удовольствие твоя мать с давлением. Мне доставляет отвращение ситуация, в которую меня загнали. И твоё участие в этом.
— Я ничего не делал! — взорвался он.
— В том-то и дело! — впервые за все дни она повысила голос. — Ты НИЧЕГО не делал! Не защитил, не оградил, не сказал «стоп»! Ты позволил им наехать на нас бульдозером! А теперь делаешь вид, что просто стоял рядом и непричастен! Ты не ребёнок, Дмитрий! Ты соучастник!
— Они хотят как лучше! — кричал он, и в его глазах стояла искренняя, животная растерянность. — Для семьи! Для нашего будущего!
— Какого будущего? — она рассмеялась, и смех этот был горьким, ржавым. — Будущего, где твоя жена — это приложение к твоим родителям? К их квартире? К их амбициям? Я тебе не нужна. Ты женился на матери. Просто в разных обличьях.
Он отшатнулся, как от пощёчины. Лицо его побелело.
— Ты… ты чудовище. Холодное, расчётливое.
— Да, — кивнула она, чувствуя, как последние остатки жалости к нему отрываются и улетают в чёрную дыру этого вечера. — Я чудовище, которое не хочет, чтобы его съели. Извини за эгоизм.
На следующий день она подала заявление в полицию. Оформляла его как «попытку неправомерного вселения». Участковый, уставший мужчина средних лет, выслушал её, покивал.
— С роднёй, да… Самое поганое. Доказательств-то, по сути, нет. Угрозы были?
— Были. Но не записаны.
— Ну… оформлю. Как факт. Для истории. Если что — будет основание для запрета на приближение. Но вам, по-хорошему, к адвокату. Гражданско-правовые тут вопросы.
Она вышла, зная, что этот поход — лишь жест. Театр военных действий переместился в другую плоскость. Психологическую. И имущественную.
Финальная битва произошла спустя неделю. Дмитрий пришёл с распечаткой. Бросил её на стол перед ней. Это был проект договора дарения. Их старой квартиры. На него. Подписан только со стороны дарителей — Николая Сергеевича и Валентины Петровны.
— Они подписали, — сказал он глухо. — Без нас. Теперь это моя собственность. Их квартира.
Жанна посмотрела на бумагу, потом на него.
— Поздравляю. Ты получил, чего хотел. Вернее, чего они хотели.
— Я не хотел этого! — закричал он. — Я не просил!
— Но и не отказался! — парировала она. — Ты принял дар. Молча. Значит, согласен. Значит, ты — часть их схемы. Теперь у тебя есть своя отдельная квартира. Поздравляю. Можешь жить там с родителями. В своё удовольствие.
Он смотрел на неё, и в его глазах медленно проступало понимание. Понимание того, что мост сожжён. Что её слова — не угроза, а констатация. Что этот подарок — не благо, а разделительный барьер. Он получил своё. Но потерял её. И, кажется, только сейчас начал осознавать цену.
— И что теперь? — спросил он хрипло.
— А что? Всё идёт по плану. Твоему плану. Вернее, их. Ты — собственник. Они — твои иждивенцы, нуждающиеся в жилье. Я — посторонний человек в этой истории. Мешающий элементу. Пора этот элемент удалить.
— Ты хочешь развод? — в его голосе прозвучал не страх, а пустота.
— Я не хочу. Я констатирую. Он уже есть. Фактически. Осталось оформить. И разделить наше общее. Эту квартиру. Продадим. Деньги пополам. Ты — на свою новую старую квартиру, к родителям. Я — куда-нибудь подальше. Всё честно.
Он долго молчал. Потом кивнул. Один раз. Сдался. Не ей. Обстоятельствам, которые сам же и создал, позволив им случиться.
Развод прошёл тихо, буднично. Через месяц соглашения. Квартиру выставили на рынок. Нашли покупателей быстро — район был хороший. Деньги, после выплаты остатка ипотеки, разделили поровну. В день, когда на её счет пришла сумма, Жанна вышла из банка и вдохнула полной грудью. Воздух был морозным, колким, но на вкус — свободным.
Через два месяца, уже в начале марта, когда снег стал грязным и ноздреватым, она купила себе маленькую однушку в старом, но уютном кирпичном доме недалеко от центра. Вид из окна был на двор-колодец, а не на парк. Но это было ЕЁ окно. ЕЁ стены. ЕЁ тишина.
Однажды вечером, когда она расставляла книги на полке, зазвонил телефон. Алёна, её давняя подруга, с которой они как-то отдалились в последние годы.
— Жан… Я слышала… — голос у Алёны был осторожный. — От Димыных знакомых. Что ты… ну, что всё развалила. Квартиру, семью…
Жанна села на коробку с посудой, ещё не распакованную.
— А ты как думаешь? Я развалила?
На том конце провода повисла долгая, трудная пауза.
— Я думаю… — наконец сказала Алёна. — Я думаю, ты просто перестала быть удобной. А это в наших палестинах самое страшное преступление для женщины. Особенно если у неё есть что-то своё.
Жанна усмехнулась. Впервые за много месяцев — искренне, без горечи.
— Знаешь, Алён, мне кажется, я наконец-то вышла из пьесы, где была статистом. Роль была скучная, реплики глупые. И главное — конец предсказуемый и дурацкий.
— А сейчас какая роль? — спросила подруга.
— А сейчас, — Жанна обвела взглядом свою пустую ещё, пахнущую краской и возможностями коробку, — сейчас я, наверное, просто зритель. Собственной жизни. Пока что. И знаешь, это чертовски интереснее.
Она повесила трубку, встала, подошла к окну. Во дворе кто-то выгуливал собаку. Горели окна в соседних домах. Где-то там кипели свои драмы, свои скандалы, свои тихие войны за квадратные метры и за право быть главным. А тут было тихо. Только шум города за стенами, ровный, негромкий, как дыхание.
Она не чувствовала ни триумфа, ни особой радости. Была усталость. Глубокая, костная. И странное, непривычное чувство покоя. Как после долгой, изнурительной болезни, когда температура наконец спала, и ты просто лежишь, слушая, как бьётся твоё собственное сердце. Ровно. Надёжно. Само по себе.
Она повернулась от окна и пошла распаковывать коробки. Впереди был вечер, потом ночь, потом утро. Её утро. В её квартире. И это было не начало новой жизни. Это было, наконец, начало своей. Просто своей. Без прилагательных и одобрительных надписей со стороны. И этого, как выяснилось, было более чем достаточно.
Конец.