— Ты в этом доме посторонняя, Аня. Сторонняя.
Анна застыла на пороге, пакет с апельсинами оттягивал ей пальцы, тонкая рукоятка врезалась в кожу. Ещё мгновение — и она лопнет. И хорошо: можно будет объяснить, почему руки дрожат. В прихожей стоял запах сырой зимней обуви и уксуса — свекровь опять мыла полы тем самым раствором, от которого у Анны першило в горле с первого же дня.
— Что вы сказали? — переспросила она ровно, хотя все внутри внезапно застыло, как лед.
— То, что слышала, — Валентина Петровна стояла, прислонившись плечом к косяку кухонной двери. В махровом халате, с безупречно уложенными волосами, с этим лицом — доброжелательным и непоколебимым. — Эта жилплощадь принадлежит нашей семье. Я прописана здесь тридцать восемь лет. А ты… ты просто здесь находишься.
Анна медленно опустила пакет на табурет, стараясь, чтобы фрукты не рассыпались. За стеной доносились приглушенные звуки телевизора — очередной предновогодний концерт, унылый и назойливый. На дворе было двадцать девятое декабря, город закупал продукты на праздничные дни, и только в этой квартире время словно застряло где-то между «надо» и «не хочу», в липкой, душной паузе.
— Валентина Петровна, — начала Анна, выговаривая каждое слово. — Мы с Ильёй живём здесь шесть лет. Платим за свет, за воду, за ремонт вместе. Я сюда пришла не на час.
— А я и не говорю, что на час, — перебила свекровь. — Пришла с чемоданом и с мыслями. Думаешь, я не замечаю, как ты бумаги рассматриваешь? Как на метраж глаза рассчитываешь? Решила, раз мой сын тебя в ЗАГС повёл, так тебе полквартиры и отписали?
Тяжесть, знакомая и тупая, поднялась откуда-то из-под рёбер — не злость, а утомление. Та самая усталость, что копилась годами из-за этих полуулыбок, недоговорок, фраз, брошенных вскользь. Анна вдруг ясно вспомнила, как шесть лет назад, в этой же самой прихожей, Валентина Петровна говорила почти то же самое, только мягче: «Поживёте — увидим». Тогда Анна улыбнулась и кивнула. Теперь улыбаться сил не было.
— Мы, между прочим, вместе Новый год собирались встречать, — произнесла она. — Я продукты закупила, Илья шампанское принёс.
— Илья сейчас на работе, — сухо отрезала свекровь. — А разговор у нас с тобой. Без свидетелей. Самое подходящее время.
Она прошла на кухню и уселась за стол с видом хозяина. Анна осталась стоять, чувствуя себя ученицей, вызванной к директору. За окном сгущались сумерки, в стёклах отражались жёлтые квадраты окон напротив, и кухня казалась тесноватой, замкнутой, как ловушка.
— Хочу, чтобы ты понимала ситуацию, — продолжила Валентина Петровна, сложив руки на столе. — Квартира записана на меня и на Илью. Тебя в документах нет. И после праздников мы этот вопрос обсудим уже официально.
— Какой вопрос? — Анна всё-таки опустилась на стул напротив. Ноги под столом слегка дрожали.
— Твой отъезд, — без колебаний сказала свекровь. — Или, если хочешь, раздельное проживание. Он здесь останется. Ты — нет.
Анна коротко усмехнулась. Звук вышел сухим, неживым.
— Илья в курсе?
— Илья — мой сын, — Валентина Петровна чуть приподняла бровь. — И он меня всегда слышит. Слышал.
Это было сказано без вызова, просто как констатация. И именно от этого похолодело внутри.
Анна вспомнила, как совсем недавно, неделю назад, Илья за ужином говорил: «Мама переживает, что нам тесновато. Может, и правда надо что-то решать». Она тогда не придала значения. Подумала — просто слова. Теперь эти слова обрели вес и форму.
— Вы понимаете, что это подло? — спросила она. — Я в эту квартиру вкладывалась. Деньгами, силами. Ремонт в ванной — я оплачивала. Холодильник новый — я половину отдала.
— По своей воле, — тут же парировала Валентина Петровна. — Тебя никто не принуждал. Хотела благоустроиться — получила опыт. Спасибо, что ли, говорить будешь?
Анна смотрела на неё и вдруг отчётливо увидела: этот разговор зрел не день и не два. Возможно, с той самой минуты, как она впервые заикнулась о том, чтобы взять ипотеку или сменить район. Слова, обронённые мимоходом, были услышаны, взвешены, истолкованы по-своему.
— Вы боитесь, что я что-то заберу, — тихо сказала Анна.
— Я не боюсь, — отрезала свекровь. — Я предупреждаю.
За стеной артист на экране заводил песню про надежду и снегопад. Анне дико захотелось выключить этот звук, но пульт лежал в комнате.
— Знаете, — проговорила она после паузы, — если вы надеетесь, что Илья с этим согласится, вы ошибаетесь.
Валентина Петровна усмехнулась — одним уголком губ, почти по-матерински.
— Ты моего сына плохо знаешь. Он ссор не любит. А ты — одна сплошная ссора.
Эти слова попали точно в цель. Анна почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она и правда часто была «неудобной»: спрашивала, настаивала, не хотела делать «как все». Когда-то Илью это заводило. Теперь, видимо, утомило.
— Я с ним поговорю, — сказала она, поднимаясь. — Сегодня же.
— Говори, — кивнула свекровь. — Только учти: я уже всё сказала.
Анна вышла из кухни, надела пальто, взяла сумку. Руки двигались сами, будто тело уже приняло решение, до которого голова ещё не добралась. В прихожей она обернулась.
— Вы серьёзно считаете, что так можно? Под самый Новый год?
— Самое подходящее время, — спокойно ответила Валентина Петровна. — Всё ненужное должно остаться в старом году.
Дверь закрылась за Анной беззвучно. На лестничной клетке было холодно и пусто. Она постояла несколько секунд, потом медленно пошла вниз, чувствуя, как внутри вместо слёз поднимается что-то другое — твёрдое и решительное. Этот Новый год, ясно, будет не таким, как прежние.
— Ты чего вид такой? — Илья даже не сразу оторвался от экрана ноутбука. — Словно на поминках побывала.
Анна молча сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку и прошла в комнату. Было уже около девяти вечера. За окном сеял мелкий, противный дождь со снегом — тот самый, что не белый и не прозрачный, а серый, назойливый. В квартире было душно, батареи гудели, и от этого разговор, который предстоял, казался ещё невыносимее.
— Мы поговорили с твоей матерью, — сказала она, не оборачиваясь.
— Ага, — Илья всё ещё что-то листал. — Она писала. Опять на ножах с ней?
Анна медленно повернулась. В этот миг она вдруг увидела его как будто со стороны — домашнего, уставшего, в поношенном свитере, с привычной морщинкой на переносице. Человека, с которым она прожила шесть лет. Человека, который, выходило, мог не замечать, как земля уходит у него из-под ног.
— Она сообщила, что я должна съехать, — произнесла Анна чётко, будто диктуя протокол. — После праздников. Что квартира — не моя и не будет.
Илья наконец оторвался от монитора. Помолчал. Молчание это было плохим — не удивлённым, не возмущённым, а каким-то… готовым.
— Ну, фактически она права, — осторожно начал он. — Ты же в курсе, как всё записано.
— Фактически, — повторила Анна. — А по-людски?
Илья вздохнул, отодвинул ноутбук, провёл рукой по лицу.
— Ань, давай без трагедий. Ты всё сразу в штыки. Мама просто беспокоится. Боится, что потом начнутся тяжбы, дележ. Ей годы уже, ей покой нужен.
— А мне нужно понимать, с кем я живу, — резко сказала Анна. — И на каких условиях.
Он встал, налил себе воды из кувшина, сделал несколько глотков, словно выигрывая время.
— Мы же не разбегаемся, — проговорил он наконец. — Никто тебя завтра на улицу не выставляет. Просто… надо обсудить.
— Вы уже обсудили, — Анна почувствовала, как внутри закипает. — Без меня. Ты и она. А я, получается, просто приложение к твоей биографии.
— Не передёргивай, — поморщился Илья. — Ты всегда из мухи слона раздуваешь.
В прихожей щёлкнул замок, и в квартиру вошла Лена — сестра Ильи. С сумками, в дублёнке, с морозным румянцем на скулах и с тем бодрым, чуть раздражающим настроением человека, у которого всё схвачено.
— О, вы дома, — сказала она, стаскивая угги. — Отлично. Я как раз к вам.
Анна с Ильёй переглянулись. Это был тот самый взгляд, что бывает в семье, когда в комнату входит третий — лишний и в то же время решающий.
— По какому поводу? — сухо спросила Анна.
Лена прошла в комнату, не дожидаясь приглашения, поставила сумки на пол.
— По поводу жилья, — без предисловий выложила она. — И по поводу праздника заодно.
Анна медленно выдохнула. Всё складывалось в слишком ясную картину.
— Давайте, — кивнула она. — Сегодня, я смотрю, день откровений.
Лена уселась, закинула ногу на ногу, посмотрела на брата.
— Илья, ты ей сказал?
— Мы как раз… — начал он, но Анна перебила:
— Я в курсе. Меня вежливо выдавливают из вашей семьи.
— Не надо драмы, — тут же отозвалась Лена. — Никто тебя не выдавливает. Просто надо договориться.
Анна усмехнулась.
— Вы сегодня все как по бумажке.
Лена не обиделась. Она вообще редко обижалась — предпочитала атаковать первой.
— Слушай, — начала она деловым тоном. — Квартира — мамина и Ильина. Ты здесь проживаешь, это да. Но юридически ты там не фигурируешь. И если что — претендовать не на что. Мама переживает, что ты начнёшь права качать. Особенно сейчас, когда ты всё чаще заводишь речи про улучшение условий, про отдельное жильё, про вложения.
— Я говорила про наше общее будущее, — резко ответила Анна. — Про семью.
— Семья — это не про собственность, — отрезала Лена. — Особенно у нас. Тут либо документы, либо потом разборки.
— То есть вы решили подстраховаться, — Анна посмотрела на Илью. — За мой счёт.
Он отвёл глаза.
— Я просто не хочу скандалов, — пробормотал он.
— Поздно, — сказала Анна. — Они уже есть.
Лена наклонилась вперёд.
— Анна, давай по-взрослому. Ты можешь съехать на время. Осмотреться. Мы тут всё спокойно обговорим. Может, снимешь что-нибудь. А там посмотрим.
— А Новый год? — спросила Анна. — Тоже «посмотрим»?
— Ну… — Лена пожала плечами. — Мама хотела, чтобы мы встретили его здесь. Своими. Без лишней нервотрёпки.
Анна рассмеялась. Громко, резко, почти истерично.
— Без нервотрёпки? Вы меня сначала выпроваживаете, а потом просите праздник не портить?
— Да никто тебя не выпроваживает! — повысил голос Илья. — Ты сама всё накручиваешь!
Анна встала. В комнате стало тесно, воздух загустел.
— Знаете, что самое смешное? — проговорила она медленно. — Я ведь действительно верила, что мы — одна семья. Что у нас «мы». А у вас всегда было «мама сказала», «мама решила», «Лена посоветовала».
Лена холодно посмотрела на неё.
— А ты думала, станешь тут хозяйкой? — спросила она. — Серьёзно?
— Я думала, стану своей, — ответила Анна.
Повисла пауза. За окном кто-то пустил первую ракету — рано, невпопад, как насмешка.
— Короче, — сказала Лена, поднимаясь. — Мы сказали, что хотели. Решай. Только, пожалуйста, без истерик. Новый год на носу.
Она вышла. Илья остался стоять, переминаясь с ноги на ногу.
— Ань, — тихо сказал он. — Давай просто праздники переждём. Потом во всём разберёмся.
Анна посмотрела на него долгим, пристальным взглядом. И вдруг поняла: разбираться уже не в чем. Всё разложили по полочкам без неё.
— Ладно, — сказала она неожиданно покорно. — Переждём.
Он облегчённо выдохнул, будто одержал маленькую победу.
Анна же в этот момент думала о другом: о том, что до Нового года оставалось всего два дня. И что за эти два дня ей предстоит принять решение, которое изменит не только праздник, но и всю её дальнейшую жизнь.
Она ещё не знала, каким будет конец. Но уже чувствовала: тихо не кончится.
— Ань, ты в своём уме? Устраивать спектакль именно сегодня? — Илья говорил шёпотом, но в этом шёпоте было больше злости, чем в крике. — Тридцать первое декабря. Мама уже салат «Оливье» выкладывает.
Анна стояла в спальне и методично складывала вещи в большую дорожную сумку. Не торопясь, без суеты, будто делала это каждый день. На кровати аккуратными стопками лежали свитера, джинсы, папка с бумагами. Самое важное — сверху.
— Именно сегодня, — ответила она, не поднимая головы. — Самое честное время. Все карты уже открыты, притворяться дальше бессмысленно.
— Ты перегибаешь палку, — он прошёлся по комнате, задел ногой чемодан. — Мы же договорились: праздники спокойно встречаем, потом решаем.
— Вы договорились, — поправила Анна. — Я просто кивнула, чтобы вы отстали.
Илья остановился.
— То есть ты всё это время… что? Готовилась?
Она наконец посмотрела на него. Спокойно. Внимательно. Как смотрят на человека, которого пытаются понять в последний раз.
— Я размышляла, — сказала она. — Вслушивалась. Смотрела, как вы со мной обращаетесь. Как решаете мою судьбу, моё место, мои права. И знаешь, что самое занятное? Вы так были уверены, что мне некуда податься, что даже не попытались сыграть тонко.
В дверь постучали — отрывисто, без стеснения.
— Илья! — голос Валентины Петровны был сдавленным. — Вы где там? Через час гости!
Анна застегнула сумку на молнию и вышла в коридор. Свекровь стояла в праздничном платье, с уложенной причёской, с той самой улыбкой «всё под контролем», но в глазах уже метались искорки тревоги.
— Валентина Петровна, — сказала Анна. — Нам нужно собраться. Всем.
— Сейчас? — свекровь нахмурилась. — Аня, ты не ко времени.
— Самое время, — отрезала Анна и прошла на кухню.
Лена уже была там, раскладывала приборы, параллельно что-то печатая в телефоне. Подняла глаза, увидела сумку.
— Ого, — фыркнула она. — Решила устроить новогодний сюрприз?
— Нет, — Анна поставила сумку у стены и села. — Я решила поставить жирную точку.
Илья сел напротив, скованный, как перед допросом. Валентина Петровна осталась стоять в дверях.
— Я много думала, — начала Анна. — И поняла: вы правы в одном. Эта квартира действительно не моя. По бумагам. Но есть детали.
Лена скептически прищурилась.
— Какие ещё детали?
Анна достала из папки несколько листов, положила на стол.
— Вот расписки, — произнесла она ровно. — За ремонт в санузле. За стиральную машину. За часть коммуналки. Вот выписки с моего счёта. За шесть лет. Я всё хранила. Не для суда — просто так, на память. А вот договор займа, который Илья подписал два года назад, когда мы кухню переделывали. Помнишь, Илья?
Он побледнел.
— Ань, ну мы же просто так, для порядка…
— Для порядка, — кивнула она. — Очень полезный порядок.
Валентина Петровна медленно опустилась на стул.
— Ты нам угрожаешь? — спросила она ледяным тоном.
— Нет, — Анна покачала головой. — Я предлагаю выбор. Либо вы признаёте, что я здесь была не «посторонней», а полноправным участником вашей жизни. И мы по-человечески решаем вопрос с компенсацией. Либо я действую дальше. Без криков, без скандалов. Просто по букве закона.
Лена резко вскочила.
— Да ты… — она осеклась, взглянула на мать. — Мам?
Валентина Петровна молчала. Смотрела на бумаги, на Анну, на сына. Впервые за все годы — без привычной уверенности.
— Илья, — сказала она наконец. — Это правда?
Он опустил голову.
— Подписывал… да. Но я не думал, что ты…
— Ты вообще мало думаешь, — перебила Анна. — Теперь это твои проблемы, а не мои.
В кухне воцарилась гробовая тишина. Даже телевизор в гостиной кто-то приглушил.
— Чего ты хочешь? — спросила Лена жёстко.
— Денег, — просто ответила Анна. — Ровно столько, сколько я вложила. И чтобы после этого мы перестали делать вид, что мы родные.
— А если нет? — прищурилась Лена.
Анна пожала плечами.
— Тогда будет долго. Грязно. И прилюдно. Под Новый год особенно эффектно, согласись.
Валентина Петровна резко выдохнула.
— Ты всё заранее подготовила, — сказала она. — Просчитала.
— Нет, — ответила Анна. — Просто в отличие от вас, я никогда не чувствовала себя здесь временщицей.
Илья поднял на неё глаза.
— А как же мы? — спросил он глухо. — Ты вот так просто всё перечёркиваешь?
Анна посмотрела на него долгим, прощальным взглядом. Потом мягко, почти устало произнесла:
— Илья, вычеркнули меня не я. Я просто это констатировала.
Часы на стене пробили девять. До Нового года оставалось три часа.
— Мы переведём, — сказала наконец Валентина Петровна. — Но ты уедешь сегодня. И сюда больше не вернёшься.
— Я и так уезжаю, — кивнула Анна. — Деньги — не плата за моё отсутствие. Это возврат долга.
Лена отвернулась к окну, зло сжимая челюсти.
Илья сидел не двигаясь, будто окаменев.
Анна взяла сумку, надела пальто.
— С наступающим, — сказала она на прощание. — Пусть в новом году у вас всё будет по-правде. Хотя бы между собой.
Дверь закрылась за ней беззвучно.
На улице стоял крепкий декабрьский морозец. Город жил в предпраздничной лихорадке: гирлянды, смех, люди с охапками покупок. Анна остановилась, вдохнула колкий воздух полной грудью и впервые за долгие месяцы почувствовала не обиду, не страх — облегчение.
Телефон тихо вибрировал в кармане. СМС от банка: поступление на счёт.
Она сунула телефон назад, поправила тяжёлую сумку на плече и тронулась вперёд. Новый год она встречала без квартиры, без семьи, без иллюзий. Зато — с собой. И этого, как выяснилось, было достаточно. Больше чем достаточно.
Конец.