Мир рухнул.
Лаврентий не помнил, как добрался до больницы, как стоял в коридоре, не допущенный в палату, где боролись за жизнь Ирины. Помнил только, как Елена Павловна вышла к нему с окаменевшим лицом и сказала:
— Её больше нет.
Он не был допущен на похороны. Борис Николаевич, почерневший от горя, запретил ему даже приближаться к кладбищу.
— Ты убил мою дочь своим предательством! — бросил он в лицо зятю.
Только через неделю ночью Лаврентий смог прийти на свежую могилу. Он стоял под дождём, не чувствуя холода, и не мог поверить, что под этим холмом земли лежит женщина, которую он любил больше жизни, мать его сына, его Ирина.
Не мог поверить, что их последним разговором стало недоразумение, что она ушла, думая, что он предал её. Через день после его тайного визита на кладбище в дверь его мастерской постучал Борис Николаевич.
— Забирай мальчика и уезжай, — сказал он. — Я не буду препятствовать. Но я не хочу видеть тебя в этом городе. Никогда.
Так Лаврентий оказался с маленьким Мироном на руках — без денег, без работы, без будущего. Он уехал в тот же день, увозя сына от призрака матери, о которой мальчик будет помнить только по фотографиям и рассказам отца.
Зеленоморск встретил их солёным ветром и стуком волн, разбивающихся о прибрежные камни. Маленький городок на побережье казался вымытым из акварельной палитры: белые домики с черепичными крышами, пыльная зелень сосен, бирюзовая полоса моря.
Лаврентий выбрал это место почти случайно — ткнул пальцем в карту, найдя точку, максимально далёкую от прошлого, но всё ещё с возможностью работать по специальности. Мирон, непривычно тихий, сидел на заднем сидении их старенькой машины, прижимая к себе плюшевого медведя — единственную игрушку, которую Лаврентий успел схватить, собираясь в спешке.
Мальчик не плакал с тех пор, как они уехали. И эта стойкость пугала Лаврентия больше, чем детские истерики.
— Смотри, Мироша, это море, — Лаврентий остановил машину на смотровой площадке, вытащил сына и поднял его на руки. — Мы будем жить совсем рядом. Можно будет купаться, строить замки из песка.
Ребёнок посмотрел на широкую водную гладь у горизонта, сливающуюся с небом, и произнёс первые слова за весь день:
— А мама там?
Сердце Лаврентия сжалось. Он не знал, как объяснить двухлетнему мальчику смерть. Как сказать, что мамы больше нет, что она никогда не вернётся.
— Мама — далеко, — ответил он, прижимая сына крепче. — Но она всегда будет любить тебя.
Это была правда и ложь одновременно. Вот только Лаврентий не знал тогда, в какой части он ошибался.
Они сняли маленький домик на окраине города — две комнаты с террасой, выходящей на заросший сад, где среди травы прятались дикие орхидеи и старая груша, искривлённая морскими ветрами. По утрам их будил крик чаек и шелест волн. По вечерам, когда Мирон засыпал, Лаврентий выходил на террасу, смотрел на звёзды и позволял себе несколько минут тихой скорби.
Работу в краеведческом музее он нашёл почти сразу — случайно, зайдя туда с Мироном в один из первых дней. Экспозиция была скудной, но среди экспонатов он заметил потемневшую от времени икону, которая явно нуждалась в реставрации. Разговорившись с директором — пожилым энтузиастом с горящими глазами, — Лаврентий упомянул о своей специальности.
— Вы реставратор? Настоящий? — воскликнул старик, будто Лаврентий признался, что является инопланетянином.
К вечеру у Лаврентия уже была работа — скромная, но позволяющая платить за жильё и еду.
Соседкой по участку оказалась женщина лет тридцати — стройная, с короткой стрижкой и неброской красотой, которая раскрывалась постепенно, как книга, которую читаешь не торопясь. Её звали Вероника, и она работала психологом в детском центре.
— Переехала сюда три года назад, — рассказала она, когда они впервые разговорились у забора.
— Из Петербурга. Многим кажется странным бросить столицу ради провинции, но мне нужно было перезагрузиться.
В тот день Мирон впервые за долгое время рассмеялся. Вероника показала ему, как пускать мыльные пузыри, которые ловили солнечные лучи и разносили радугу над садом.
— У вас чудный мальчик, — сказала она Лаврентию. — Но я вижу в его глазах тревогу. Потерял маму?
Лаврентий кивнул, не в силах произнести эту страшную правду вслух.
— Я могу помочь? — просто сказала Вероника. — Это моя работа. И к тому же я понимаю...
Она приходила почти каждый вечер после работы, приносила детские книжки, развивающие игры, иногда домашнюю выпечку, от которой пахло корицей и уютом. С Мироном она разговаривала на равных — не сюсюкая, но и не нагружая сложными объяснениями.
Она придумала ритуал: каждый вечер они рисовали то, что чувствовали в течение дня, и обсуждали эти рисунки. Мирон рисовал маму — всегда в белом платье, всегда улыбающуюся. Но постепенно в его рисунках появились другие фигуры: папа, море, новые друзья из детского сада и однажды Вероника, держащая его за руку.
— Он адаптируется, — сказала она Лаврентию. — Но ему понадобится время, чтобы принять потерю.
Они сидели на террасе, пили чай с вечерним бризом. Мирон уже спал, убаюканный сказкой, которую читала ему Вероника.
— Спасибо, — сказал Лаврентий. — Не знаю, как бы мы справились без вас.
— Вы бы справились, — она слабо улыбнулась. — Просто было бы сложнее. У вас особая связь с сыном.
В её голосе прозвучала еле заметная нотка грусти. Они успели подружиться за эти месяцы, но о себе Вероника рассказывала мало — обрывки историй, осколки прошлого. Только теперь, в тишине летнего вечера, она впервые упомянула о своей семье.
— Я была замужем, — произнесла она, глядя куда-то поверх сада, в темноту, где шумело невидимое море. — За успешным бизнесменом. Красивая жизнь, путешествия, рестораны и абсолютное одиночество вдвоём. Когда я забеременела, он был в ужасе. Ребёнок не вписывался в его представление о комфортной жизни.
Она замолчала, делая глоток остывшего чая.
— На седьмом месяце у меня начались преждевременные роды.
— Девочка. Она прожила всего несколько часов. Врачи сказали, что это из-за стресса. Муж даже не приехал в больницу — был на важных переговорах. Я подала на развод из палаты интенсивной терапии, а потом сбежала сюда зализывать раны и учиться жить заново.
Лаврентий молчал, ошеломлённый её откровенностью и тем, насколько её история перекликалась с его собственной — потеря, предательство, необходимость начать всё с чистого листа.
— Иногда мне кажется, что в этом мире слишком много одиноких людей с разбитыми сердцами, — наконец произнёс он. — Как осколки зеркала, которые никак не могут собраться в одно целое.
— Или могут, — тихо возразила Вероника. — Но получается уже другая картина.
В ту ночь он впервые не вспоминал об Ирине перед сном.
Весной Лаврентию предложили присоединиться к археологической экспедиции, исследующей древнее поселение на мысе Чаичьем — в часе езды от города. Его пригласили как реставратора: обнаружились артефакты, требующие немедленной консервации.
— Конечно, поезжай, — поддержала его Вероника, когда он поделился сомнениями. — Мирон может пожить у меня несколько дней. Мы с ним прекрасно ладим.
Так и решили. Мирон уже полностью доверял Веронике и даже радовался предстоящему «приключению», как он это называл.
Экспедиция состояла из десятка археологов из разных стран — древнее поселение вызвало международный интерес. Там Лаврентий впервые услышал о французском историке, который должен был присоединиться к ним через пару дней, — специалисте по торговым связям древних культур Причерноморья.
Лоран Дюваль появился на третий день работы Лаврентия — подтянутый, загорелый, с вечной улыбкой и акцентом, из-за которого русские слова звучали особенно мелодично. Он оказался энтузиастом своего дела: мог часами говорить о маршрутах древних мореходов и обменных процессах между разными культурами.
— Представляете, они плыли вдоль этих самых берегов ещё три тысячи лет назад! — говорил он вечером у костра, размахивая руками, как дирижёр. — В лодках, которые мы сейчас сочли бы самоубийством. Какая храбрость!
Лаврентий слушал с интересом: страсть к истории у него в крови — от родителей-археологов, чьи экспедиции он помнил лишь обрывками детских воспоминаний.
Они сработались быстро. Лаврентий восстанавливал найденную керамику, Лоран изучал орнаменты и делал выводы о её происхождении и культурной принадлежности. Два специалиста, дополняющие друг друга, как части одного механизма.
Погода испортилась внезапно, как это бывает на южном побережье. Ещё утром было солнечно, а к обеду небо затянуло свинцовыми тучами, поднялся ветер, заставляющий палатки хлопать, как паруса.
Руководитель экспедиции объявил экстренную эвакуацию.
— Все знают, какими жестокими бывают здесь штормы. Нужно успеть до полного усиления, — сказал он, организуя погрузку оборудования. — Иначе не проедем по береговой дороге.
В спешке Лаврентий не сразу заметил отсутствие Лорана. Вспомнил только в машине, когда уже выезжали с лагеря.
— Где Дюваль? — спросил он у севшего рядом коллеги.
— Вроде уже уехал с первой группой, — неуверенно ответил тот.
Но внутренний голос подсказывал Лаврентию, что это не так. Он вспомнил утренний разговор: Лоран хотел осмотреть пещеры на дальнем мысе, надеялся найти там следы древнего культа.
— Остановите! — крикнул Лаврентий водителю. — Я должен проверить.
Его пытались отговорить, шторм усиливался с каждой минутой: тёмные волны с белыми гребнями уже перехлёстывали через прибрежные камни. Но он настоял, выскочив из машины и пообещав быстро проверить мыс и догнать их на обратном пути.
Ветер чуть не сшибал с ног, а дождь хлестал по лицу, когда Лаврентий бежал вдоль берега к пещерам. Путь, который утром занимал пятнадцать минут неспешной ходьбы, теперь превратился в борьбу со стихией.
Лорана он увидел не сразу. Француз выбирался из пещеры, нагружённый планшетом и фотоаппаратом, когда огромная волна накрыла каменистый выступ. Лоран поскользнулся, упал, и следующая волна потащила его в море.
Не раздумывая, Лаврентий бросился вслед. Холод обжёг тело, когда он нырнул в бушующую воду. Солёная пена забивала глаза и нос, волны перекатывали его, как щепку, но он упрямо плыл к тёмной фигуре, борющейся с течением.
Лоран уже выбился из сил, когда Лаврентий добрался до него. Вместе, помогая друг другу, они с трудом выбрались на берег — не там, где Лоран упал, а дальше, где прибрежные скалы образовывали небольшую бухту, защищённую от самых сильных волн.
— Merci, спасибо, — прохрипел Лоран, когда они рухнули на гальку, тяжело дыша. — Я думал, это мой конец.
продолжение