Их свадьба прошла в тесном кругу друзей Лаврентия, нескольких коллег из музея, пожилого мастера Михаила Ароновича и молодой пары археологов, с которыми он сохранил связь с детства.
Со стороны Ирины никого не было.
Дверь родительского дома захлопнулась за ней с глухим стуком.
Вместо пышного торжества они устроили скромный ужин в небольшом кафе.
Ирина была в простом белом платье, купленном накануне в обычном магазине, но улыбка на её лице сияла ярче любых бриллиантов. В тот момент, когда она сказала:
— Да!
её глаза светились такой непоколебимой уверенностью, что Лаврентий поверил: они действительно смогут построить счастье только вдвоём, опираясь лишь на любовь и взаимную поддержку.
Ирина склонилась над его плечом. В руках Лаврентия была тонкая кисть, которой он восстанавливал фрагмент картины малоизвестного художника, подражавшего испанскому мастеру.
— Да, тут сложная работа с фактурой, — пробормотал он. — Кто-то неудачно почистил полотно несколько лет назад.
Лаврентий потёр усталые глаза. Стрелки часов показывали далеко за полночь. За окном маленькой квартиры падал декабрьский снег. Три месяца их брака прошли в рутине, которая становилась всё более напряжённой. Ирина взяла академический отпуск в университете. Беременность протекала тяжело. Лаврентий брался за любую дополнительную работу, пытаясь отложить деньги перед рождением ребёнка. График стал изматывающим.
Основная работа в музее, затем частные заказы, которые он выполнял по ночам в своей импровизированной домашней мастерской. Ирина опустилась на стул рядом, поглаживая уже заметно округлившийся живот.
— Я разогрела ужин, — сказала она тихо. — Поешь?
В её голосе был какой-то надлом, который Лаврентий, погружённый в работу, не заметил. Или не захотел замечать, потому что сил на откровенные разговоры уже не оставалось.
— Через полчаса, — ответил он, не отрываясь от картины. — Нужно закончить с этим фрагментом.
Ирина молча смотрела на него несколько секунд, потом поднялась и ушла в спальню. Тарелка с остывающей едой осталась на столе, как безмолвный упрек. Ночами она всё чаще плакала, думая, что муж не слышит.
Но Лаврентий слышал. Просто не знал, что сказать и как утешить. Ведь он делал всё, что мог: работал на износ, экономил на всём, даже заменил свои профессиональные кисти более дешёвыми аналогами. А ей всё равно было мало. Или, может быть, дело было в другом?
Мирон родился солнечным майским утром. Его первый крик заполнил палату родильного дома чем-то новым, искренним, объединяющим их маленькую семью. Лаврентий держал на руках крошечный свёрток, глядя на сморщенное личико с курносым носиком, и чувствовал, как его сердце распадается на части, а потом собирается заново, но уже вмещая в себя ещё одну жизнь.
— Он прекрасен, — прошептал он, склоняясь к измученной, но счастливой Ирине.
— Спасибо тебе.
В тот момент казалось, что они снова нашли друг друга. Первые недели после рождения сына были наполнены общими заботами, бессонными ночами и тихой радостью новых родителей. Лаврентий научился менять подгузники и готовить смесь. Ирина раскрылась в материнстве, проявляя нежность и заботу, которых он раньше в ней не замечал.
Но по мере того, как Мирон рос, в их доме снова сгущались тени. Деньги утекали с пугающей скоростью. Детская одежда, коляска, игрушки, лекарства — всё это съедало скудный семейный бюджет. Квартира, которая казалась уютным гнёздышком вначале, теперь ощущалась как клетка, особенно для Ирины, привыкшей к просторам родительского особняка.
— Я не могу больше сидеть в этих четырёх стенах, — сказала она однажды, когда Мирону исполнилось полгода. — Я схожу с ума от этой рутины: смеси, пелёнки, стирка, уборка. Это не жизнь!
— А чего ты ожидала? — устало спросил Лаврентий. — У нас маленький ребёнок и ограниченные средства. Это временно.
Ирина горько расхохоталась.
— Ты действительно думаешь, что мы когда-нибудь выберемся из этой нищеты? Ты копаешься в своих картинах за копейки, пока я превращаюсь в бледную тень себя.
В её словах была горечь разочарования не только в нём, но и в собственном выборе. Она смотрела на свои руки с потрескавшейся от постоянного мытья посуды кожей и, казалось, не узнавала их.
Где та девушка, которая любила антикварные магазины и оперу, говорила о Караваджо и мечтала о путешествиях? Она растворилась в бесконечной монотонности быта, исчезла между стирками и готовкой.
Лаврентий чувствовал себя виноватым за то, что не смог обеспечить ей ту жизнь, к которой она привыкла. Но вместе с тем в нём росло раздражение, будто он обманул её, хотя всегда был честен насчёт своих возможностей.
Они всё чаще ссорились: сначала шёпотом, чтобы не разбудить Мирона, потом всё громче. А после замолкали, каждый в своей внутренней эмиграции. Ирина перестала делиться с ним своими мыслями. Она больше не рассказывала о книгах, которые читала, не показывала эскизы, которые иногда рисовала, когда Мирон засыпал. Она была рядом физически, но её внутренний мир всё больше закрывался для него, как музей после закрытия: только тени в пустых залах и безмолвные экспонаты.
А он, погружённый в работу и заботу о сыне, не сразу заметил, как она ускользает. Как и не заметил, когда она начала тайком встречаться с матерью.
— Мама просто хочет увидеть внука, — сказала Ирина, собирая сумку с детскими вещами. — Мы встретимся в парке, погуляем немного.
Лаврентий помог ей надеть на Мирона тёплый комбинезон. Мальчику было уже почти год.
Он пытался ходить, хватаясь за мебель, и лепетал первые слова.
— Передай ей привет, — сказал Лаврентий без особого энтузиазма.
Елена Павловна никогда не проявляла инициативы познакомиться с зятем ближе.
Эти встречи стали регулярными. Ирина возвращалась с них оживлённой, с румянцем на щеках, будто глотнув свежего воздуха. Она привозила Мирону игрушки и одежду от бабушки, которые выглядели слишком дорогими. Однажды Ирина вернулась с золотыми серьгами, которые давно лежали у мамы ещё с юности. Лаврентий сделал вид, что поверил.
В день, когда Мирону исполнился год, раздался неожиданный звонок. Лаврентий снял трубку и услышал голос, которого не ожидал.
— Добрый день, Лаврентий Андреевич, — произнёс Борис Николаевич официальным тоном. — Полагаю, сегодня у моего внука день рождения?
Лаврентий молча кивнул, затем, опомнившись, ответил:
— Да. Я хотел бы…
В голосе Терещенко впервые прозвучало что-то похожее на неуверенность.
— Пригласить вашу семью к нам на обед. По случаю праздника.
Эта встреча была неловкой, но стала первым шагом к примирению. Борис Николаевич держался сдержанно, но внимательно наблюдал за внуком, который уверенно ползал по ковру гостиной. Елена Павловна не скрывала радости, наконец-то получив возможность открыто общаться с дочерью и внуком.
— Мирон так похож на тебя в детстве, — говорила она Ирине, гладя тёмные кудряшки мальчика.
Постепенно лёд начал таять. Борис Николаевич предложил помощь — сначала небольшую, для внука, потом всё более существенную. И в один из вечеров он сделал предложение, которое изменило всё.
— Зачем вам ютиться в вашей квартире, когда в нашем доме столько места? — сказал он. — Восточное крыло пустует. У вас будет отдельный вход, полная независимость.
Лаврентий хотел отказаться, но увидел в глазах Ирины такую надежду, такое отчаянное желание вырваться из-под бедности, что не смог произнести «нет». А потом Терещенко добавил то, что окончательно склонило чашу весов.
— К тому же я имею связи в мире искусства. Мой друг, владелец частной галереи, ищет талантливого реставратора для своей коллекции. Оплата в несколько раз выше, чем в вашем музее.
Так они оказались в особняке Терещенко. Восточное крыло действительно было просторным, с отдельным входом и даже небольшим садом. Ирина расцвела, как цветок, получивший долгожданную влагу. Она начала следить за собой, вернулась к занятиям живописью, наняла няню для Мирона, чтобы иметь возможность закончить университет.
Лаврентий тоже получил свои преимущества — отдельную комнату под мастерскую с идеальным освещением и новую работу, где его таланты ценились по достоинству. Но чувствовал он себя неуютно, как чужак, допущенный в чужой мир по милости хозяев. На семейных обедах Борис Николаевич всегда находил способ тонко указать зятю на его место: то комментарием о настоящем искусстве, доступном лишь избранным, то рассказом о своих деловых успехах, подчёркивающим пропасть между их положением.
Тот вечер Лаврентий запомнил в мельчайших деталях, словно время раскололось на «до» и «после», и момент перелома отпечатался в памяти с беспощадной ясностью.
Он возвращался домой после долгого дня в галерее, где готовил к выставке коллекцию редких миниатюр. Усталый, но довольный проделанной работой, он решил сократить путь через городской парк. Вечер был тёплым, в воздухе пахло сиренью — это была любимая пора Ирины.
Внезапно к нему подошла молодая женщина — стройная блондинка с ярко-красными губами.
— Извините, — обратилась она к нему. — Вы ведь работаете в галерее Левицкого? Я видела вас там на прошлой выставке.
Лаврентий подтвердил, удивлённый таким совпадением.
— Я начинающий искусствовед, — продолжала незнакомка, делая шаг ближе. — Ваша работа с полотнами Айвазовского просто восхитительна. Не могли бы вы рассказать о технике, которую использовали? Может быть, за чашкой кофе?
Он вежливо отказался, объяснив, что спешит домой к семье. Женщина выглядела разочарованной, а потом вдруг приблизилась и обняла его, прошептав:
— Жаль, я надеялась узнать вас поближе.
Всё произошло так быстро, что Лаврентий не успел отстраниться. А когда всё же мягко отстранил женщину, то увидел за её спиной Ирину. Она стояла в нескольких метрах, держа за руку Мирона, и в её глазах застыло выражение такого ледяного презрения, что у Лаврентия перехватило дыхание.
— Ира, это не то, что… — начал он.
Но она уже развернулась и быстро пошла прочь, увлекая за собой сына. Он звонил ей бесконечно, пытался объяснить, что всё было подстроено, но телефон Ирины не отвечал. Мирон остался с ним. Ирина оставила сына с няней, сказав, что скоро вернётся.
А потом раздался звонок от Бориса Николаевича. Ирина погибла. Голос тестя звучал безжизненно.
— Авария на горной дороге. Машина сорвалась в пропасть.
продолжение