Ирина приходила почти каждый вечер, принося с собой то книги, то необычные продукты для экспериментального ужина, то старинные открытки, найденные в букинистических магазинах. Она наполняла его скромное жилище звуками своего голоса, ароматом своих духов, теплом своего присутствия.
Первый поцелуй случился в сумерках октябрьского вечера. Они сидели у окна, наблюдая, как город постепенно зажигает огни. Ирина рассказывала о византийских мозаиках, и её рука случайно коснулась его пальцев. Прикосновение, похожее на электрический разряд, заставило их замолчать на полуслове. Время замерло, растворяясь в полумраке комнаты.
Их губы встретились неуверенно, словно спрашивая разрешения, а затем — с отчаянной решимостью первооткрывателей, шагнувших за край известного мира.
— Я никогда не чувствовала ничего подобного, — прошептала Ирина, когда они наконец оторвались друг от друга.
В её глазах плескалось удивление, словно она обнаружила в себе новое, неизведанное пространство. Лаврентий провёл пальцами по её скуле, запоминая каждый изгиб, каждую тень.
— Я тоже, — ответил он, понимая, что правда отныне имеет вкус её губ.
Их чувство росло, питаемое разговорами до рассвета, общими интересами и той особой химией, которая превращает двух незнакомцев в единое целое. Но вместе с тем росло и осознание пропасти между их мирами. Однажды Лаврентий решился прийти к дому Ирины.
Особняк Терещенко располагался в элитном районе города — трёхэтажное здание из стекла и камня, окружённое ухоженным садом и высоким забором. У ворот дежурил охранник, а на подъездной дорожке были припаркованы два дорогих автомобиля. Лаврентий остановился на противоположной стороне улицы, чувствуя себя неловко в своём потёртом пальто и стоптанных ботинках. Мир, в котором выросла Ирина, был ему чужд — мир денег и привилегий, недоступный человеку, чьё детство прошло в государственных учреждениях.
Он простоял так почти час, наблюдая за домом, в котором разворачивался спектакль чужой жизни. Горела люстра в гостиной, мелькали силуэты за окнами, въехала и выехала ещё одна машина. Всё это казалось иллюстрацией к роману, который он никогда не прочтёт целиком.
Уже собираясь уходить, он услышал знакомый голос:
— Шпионишь за мной?
Ирина стояла в нескольких шагах, закутанная в шарф с маленькой сумочкой через плечо. Видимо, она вышла через калитку в дальнем конце сада.
— Скорее, пытаюсь понять, кто ты, — честно ответил Лаврентий.
Она подошла ближе и взяла его за руку.
— Я так влюбилась в реставратора с руками, пахнущими льняным маслом, и головой, полной историй о забытых шедеврах.
Её глаза блестели в свете уличного фонаря.
— Я люблю тебя, Лаврентий Шведов, и это единственное, что имеет значение.
Призрачные сомнения рассеялись от этих слов, простых и ясных, как утренний свет.
Они шли по ночному городу, держась за руки, говоря о будущем, которое казалось таким возможным, таким близким. Но в тишине своей спальни, глядя на спящего Лаврентия, Ирина часто ловила себя на мыслях о том, что потеряет, выбрав эту любовь: комфорт привычной жизни, бесконечные возможности, которые даёт богатство, путешествия, дорогие рестораны, спа-салоны, беззаботность существования… В котором никогда не приходится считать деньги до зарплаты.
И чем сильнее становилось её чувство к Лаврентию, тем острее она ощущала разрыв между двумя частями своей души — той, что жаждала истинной любви, и той, что была приучена к привилегиям. Ноябрь принёс с собой промозглые ветры и новость, которая изменила всё.
— Я беременна, — сказала Ирина однажды вечером, когда они сидели в маленьком кафе недалеко от музея.
Её пальцы нервно теребили салфетку, превращая её в бумажные хлопья. Лаврентий замер, чувствуя, как время растягивается, превращая секунды в вечность. Тысячи мыслей пронеслись в его голове — от ужаса до восторга, от неуверенности до решимости.
— Я не планировала этого, — продолжила Ирина, не поднимая глаз. — Два месяца. Я проверилась дважды.
Лаврентий накрыл её руки своими, останавливая нервные движения.
— Ты хочешь этого ребёнка? — спросил он тихо.
Ирина наконец посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы, но губы изогнулись в слабой улыбке.
— Да, — выдохнула она. — Это безумие, но да.
Он опустился на одно колено прямо там, среди столиков в кафе, не обращая внимания на удивлённые взгляды посетителей.
— Тогда выходи за меня, — сказал он, глядя в её глаза. — Я не могу предложить тебе дворец или яхту, но обещаю любить тебя и нашего ребёнка всю жизнь. Я буду работать день и ночь, чтобы вы ни в чём не нуждались. Мы справимся.
Она смотрела на него долгим взглядом, в котором радость боролась с сомнением.
Ребёнок менял всё. Это был уже не просто романтический бунт против отцовской власти. Это было решение, которое определит всю её дальнейшую жизнь.
— Я хочу быть с тобой, — наконец сказала она. — Но сначала я должна рассказать родителям. Они должны знать.
В её голосе звучала решимость человека, готовящегося к сражению, и Лаврентий почувствовал холодок тревоги. Он знал, что родители Ирины никогда не примут его — человека без состояния, без связей, без правильного происхождения.
— Я пойду с тобой, — сказал он.
— Нет, сначала я поговорю с ними сама, — возразила Ирина. — А потом мы встретимся вместе.
Особняк Терещенко изнутри оказался ещё более впечатляющим, чем снаружи. Мраморный пол холла, хрустальные люстры, антикварная мебель, картины в массивных рамах. Всё дышало богатством, накопленным поколениями, или, как подозревал Лаврентий, приобретённым в сомнительные девяностые.
Борис Николаевич Терещенко восседал во главе обеденного стола, как монарх на троне. Высокий, с властным лицом и пронзительным взглядом, он напоминал хищную птицу, готовую к атаке. Справа от него сидела Елена Павловна — хрупкая женщина с усталыми глазами и безупречной осанкой. Ирина унаследовала её скулы и линию подбородка, но ничего от её покорности.
— Значит, вы тот самый реставратор, — произнёс Борис Николаевич, выделяя последнее слово тоном, каким обычно говорят «мусорщик» или «бродяга».
— Да, я работаю в городском музее, — ответил Лаврентий, стараясь говорить спокойно. — Специализируюсь на русской иконописи и западноевропейской живописи XV–XVIII веков.
— Как увлекательно, — процедил Терещенко, не скрывая сарказма. — И сколько же платят в нашем музее?
— Папа, — предупреждающе произнесла Ирина.
— Что? — развёл руками Борис Николаевич. — Я всего лишь интересуюсь, как этот молодой человек собирается обеспечивать мою дочь? Или речь идёт только о возвышенных чувствах?
Он усмехнулся, отрезая кусок стейка.
— Борис, — мягко вмешалась Елена Павловна. — Давай хотя бы поужинаем спокойно.
Она повернулась к Лаврентию с вымученной улыбкой.
— Расскажите о своей работе. Это должно быть так интересно — возвращать к жизни старинные предметы искусства.
В её глазах Лаврентий увидел искреннее сочувствие и попытку сгладить неловкость ситуации. На мгновение ему показалось, что в ней он может найти союзника.
— Это действительно увлекательно, — ответил он, пытаясь найти темы, которые могли бы заинтересовать хозяев дома. — Сейчас я работаю над восстановлением коллекции миниатюр XVIII века, недавно переданных музею одним из меценатов.
— Я всегда говорил, что меценатство — пустая трата денег, — хмыкнул Борис Николаевич, наполняя бокал вином. — Нашим нуворишам больше некуда девать свои миллионы.
— А вы, значит, сирота? — резко сменил он тему.
— Борис! — Теперь в голосе Елены Павловны звучало неподдельное возмущение.
— Что такого? — пожал плечами Терещенко. — Если этот юноша собирается стать частью нашей семьи, я имею право знать его родословную.
Лаврентий почувствовал, как краска заливает лицо. Но сдержался.
— Да, мои родители погибли, когда мне было двенадцать. Они были археологами.
— Археологи, — протянул Борис Николаевич. — Копались в земле, должно быть. А жили где? В общежитии?
— В квартире, — коротко ответил Лаврентий.
— В такой же конуре, как та, куда ты водишь мою дочь, — теперь Терещенко смотрел на Ирину. — Да, милая, я в курсе твоих вылазок.
Ирина жала вилку так, что побелели костяшки пальцев.
— Я люблю его, папа, — сказала она с вызовом. — И мне всё равно, где он живёт и кем были его родители.
— Любовь, — презрительно фыркнул Борис Николаевич. — Конечно. А когда твой принц не сможет купить тебе очередную безделушку или оплатить твои счета из бутиков, что тогда? Любовь испарится быстрее, чем горячий кофе на морозе.
— Достаточно! — Ирина поднялась из-за стола. — Я пришла сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления. Мы с Лаврентием любим друг друга, и мы будем вместе. Нравится вам это или нет?
— Ирочка, — умоляюще начала Елена Павловна. — Папа просто беспокоится о твоём будущем. Быть может, вы могли бы узнать друг друга получше? Нет нужды торопиться с серьёзными решениями.
— Дело в том, мама… — Ирина сделала глубокий вдох. — Что у нас будет ребёнок.
Тишина, наступившая после этих слов, была настолько плотной, что её, казалось, можно потрогать рукой. Елена Павловна побледнела, а лицо Бориса Николаевича, напротив, налилось кровью.
— Что ты сказала? — прошипел он.
— Я беременна, — чётко и громко произнесла Ирина. — Мы с Лаврентием женимся, и у нас будет ребёнок.
Борис Николаевич медленно поднялся, опираясь на стол тяжёлыми руками.
— Никакой свадьбы не будет, — сказал он тихо, и эта тишина была страшнее любого крика. — Есть клиники, которые решают такие проблемы. Завтра же я договорюсь о приёме. А ты…
Он посмотрел на Лаврентия так, словно тот был насекомым.
— …ты исчезнешь из жизни моей дочери. Немедленно.
Ирина рассмеялась горьким, почти истерическим смехом.
— Ты ничего не понял, папа? Я не спрашиваю твоего разрешения. Я просто ставлю тебя в известность.
Борис Николаевич с грохотом опустил кулак на стол, заставив подпрыгнуть хрустальные бокалы.
— Если ты выйдешь за этого… этого никто, можешь забыть о своём наследстве. О квартире, о счетах, о магазинах, о своей беззаботной жизни. Всё, всё, что у тебя есть, принадлежит мне. И я не позволю какому-то проходимцу прибрать к рукам состояние, которое я создавал всю жизнь.
— Всё, что у меня есть? — переспросила Ирина, и в её голосе зазвучали нотки, которых Лаврентий раньше не слышал. Холодные, острые, как лёд. — А что у меня есть, папа? Золотая клетка? Жизнь марионетки, которую дёргают за ниточки, когда ты вспоминаешь о моём существовании между деловыми встречами?
Она подошла к Лаврентию и взяла его за руку.
— Теперь у меня есть нечто большее. У меня есть любовь и семья. Настоящая семья, где люди заботятся друг о друге, а не пытаются контролировать каждый шаг. Так что оставь своё наследство себе. Мне оно не нужно.
Лаврентий сжал её ладонь, чувствуя, как она дрожит, несмотря на храбрые слова. Он знал, что за этой решимостью скрывается страх — страх перед неизвестным будущим, перед жизнью без привычной роскоши, перед борьбой за каждый рубль.
— Ирина… — Елена Павловна встала, протягивая руку к дочери. — Не делай этого. Мы найдём способ.
Но Ирина уже направлялась к выходу, увлекая за собой Лаврентия.
— Если ты переступишь порог этого дома, можешь больше не возвращаться! — крикнул ей вслед Борис Николаевич.
Она остановилась на мгновение, обернулась, и на её лице мелькнула тень сомнения — так быстро, что заметить её мог только тот, кто знал Ирину по-настоящему хорошо. Но затем её подбородок гордо поднялся, и она шагнула за порог, оставляя за спиной прошлую жизнь.
Уже на улице, когда они сели в такси, Ирина прижалась к Лаврентию, и он почувствовал, как её плечи сотрясаются от беззвучных рыданий.
— Всё будет хорошо, — прошептал он, гладя её по волосам. — Я обещаю, мы справимся.
И он надеялся всем сердцем, что сможет сдержать это обещание.
продолжение