— Почему бы не выслушать доктора Родионову?
Новый голос заставил всех обернуться. В дверях стояла главный врач клиники Ирина Фёдоровна Лебедева — статная женщина лет шестидесяти, с проницательными глазами и сдержанной манерой. Она была легендой российской неврологии, и даже Тверской никогда не рисковал перечить ей открыто.
— Ирина Фёдоровна… — Тверской попытался улыбнуться. — Это просто недоразумение. Светлана Михайловна когда‑то действительно была врачом, но…
— Я знаю историю доктора Родионовой, — голос Лебедевой был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Я читала её работы о нейротоксических агентах ещё до того, как приняла её в штат этой клиники. Просто ждала, когда она сама вспомнит, кто она есть.
Светлана застыла, не веря своим ушам.
— Но её лицензия… — попытался возразить Тверской.
— Её лицензия врача никогда не была отозвана, — отрезала Лебедева. — Она сама отказалась от практики. Но формально она всё ещё доктор медицинских наук. И я хочу услышать её мнение. Не как медсестры, а как специалиста.
Всё внимание обратилось к Светлане. Она почувствовала, как её руки начинают дрожать, но это была не нервная дрожь — это было предчувствие освобождения. Внутри поднималась волна не страха, а силы. Той самой силы, которая была погребена пять лет назад под обломками её веры в справедливость.
— Пациенты Демидов и Крайнева демонстрируют классические признаки нейротоксического отравления тяжёлыми металлами, — её голос креп с каждым словом. — Характерная асимметрия зрачков, специфический тремор дистальных отделов конечностей и изменение клеточных мембран. Всё это указывает на воздействие соединений, схожих с теми, что были описаны в случае дипломата Кириллова пять лет назад.
Тверской побледнел при упоминании Кириллова.
— Более того, — продолжала Светлана, чувствуя, как с каждым словом к ней возвращается профессиональная уверенность, — применение антивирусной или антибактериальной терапии не только бесполезно, но и опасно, так как маскирует истинные симптомы и способствует накоплению токсинов. Необходима экстренная хелаторная терапия с последующим плазмаферезом.
— И откуда же взялся этот таинственный токсин? — с нескрываемой враждебностью спросил Тверской.
— Из домашней лаборатории Демидова, — вступил Тимофей. — Где, по данным нашего расследования, проводились эксперименты с теми же соединениями, которые описывались в вашей совместной с профессором Зотовым работе пятилетней давности. Той самой работе, ради которой вы похоронили правду о смерти Кириллова.
По залу пронеслась волна шёпота. Тверской выглядел так, словно его ударили.
— Это… Это клевета! — воскликнул он. — Я буду жаловаться!
— Вы будете молчать, Николай Аркадьевич, — голос Лебедевой прозвучал как судебный приговор. — Мне только что передали предварительные результаты независимой токсикологической экспертизы, которую я заказала вчера вечером. Они полностью подтверждают версию отравления.
А теперь я хочу, чтобы доктор Родионова и доктор Берестов немедленно приступили к лечению пациентов по разработанному ими протоколу. — Она обвела взглядом притихший зал. — Консилиум окончен. Тверской, зайдите ко мне в кабинет через час. А вы, доктор Родионова…
Она перевела взгляд на Светлану:
— Добро пожаловать обратно в профессию.
Когда все начали расходиться, Тимофей подошёл к Светлане. Их взгляды встретились — в его глазах читались гордость и что‑то ещё, более глубокое и личное.
— Вы вернулись? — просто сказал он.
— Да, — ответила она, и впервые за пять лет её улыбка была настоящей. — Я вернулась.
«В горниле испытаний выплавляется истинная сущность человека». (Сенека)
* * *
Палата Демидова изменилась. Когда Светлана вошла туда утром, её встретил непривычный полумрак и солнечный свет, проникающий сквозь раздвинутые шторы.
Пациент, ещё вчера прикованный к постели, сейчас сидел в кресле. Хотя бледность и худоба всё ещё выдавали перенесённые испытания, в его взгляде появилась ясность.
— Доброе утро, Олег Платонович! Как вы себя чувствуете? — спросила Светлана, внутренне всё ещё привыкая к своей восстановленной роли врача.
— Доктор Родионова, — кивнул Демидов. — Второй день жизни благодаря вам.
Она молча подошла к приборам, проверяя показатели. Цифры, ещё недавно балансировавшие на грани критических, теперь уверенно двигались к норме.
Токсины медленно выводились из организма — хелаторная терапия действовала.
— Четвёртый день лечения, — отметила Светлана, делая пометки в карте. — Ещё две недели, и мы сможем говорить о полном восстановлении.
Процедура забора крови прошла быстро. Её руки вспомнили навыки, словно никогда не забывали их, — действовали чётко и уверенно. Работа с пациентом теперь вызывала не страх оказаться недостаточно хорошей, а естественное профессиональное удовлетворение.
— Расскажите о своих экспериментах, Олег Платонович, — попросила она, закрывая пробирки с образцами крови. — Домработница упоминала вашу домашнюю лабораторию.
Лицо Демидова изменилось — тень пробежала по нему, как облако по весеннему полю.
— Крайнева… Как она?
— Стабильно. Под наблюдением, — сдержанно ответила Светлана, не упоминая, что ночью состояние домработницы ухудшилось и Тимофею пришлось увеличить дозировку препаратов.
— Я занимался побочным проектом, — медленно начал Демидов. — Не для основной линейки компании. Что‑то вроде личного научного хобби.
— Хобби, которое едва не стоило вам жизни, — заметила Светлана, убирая оборудование в медицинскую сумку.
— Не могу не оценить иронию судьбы, — горько усмехнулся Демидов. — Знаете, в своём бизнесе я не всегда был… разборчив в методах. Эта работа должна была стать моим искуплением. Новое средство — биохимический нейротоник, повышающий устойчивость нервных клеток. Но что‑то пошло не так.
Светлана внимательно посмотрела на него:
— И для чего предназначался этот нейротоник изначально?
Демидов отвёл глаза:
— Для специального контингента. Военных. Устойчивость к стрессу, улучшение когнитивных функций в экстремальных условиях.
— Понимаю, — только и сказала Светлана. Но в её взгляде читалось больше, чем она могла выразить словами.
Когда она вышла из палаты, то увидела Тимофея — он шёл к ней торопливым шагом. Его обычно спокойное лицо было напряжено.
— Светлана Михайловна, срочно к Крайневой!
Крайнева лежала на кровати с искажённым от боли лицом. Её кожа приобрела синюшный оттенок, а из лёгких доносились хрипы, отчётливо слышные даже на расстоянии. Медсёстры суетились вокруг, пытаясь стабилизировать состояние.
— Что произошло? — быстро спросила Светлана, осматривая пациентку.
— Анафилактический шок! — Тимофей включил капельницу с адреналином. — Мгновенная реакция. Сатурация упала до 76 %.
— Это случилось сразу после утреннего обхода. Кто заходил в палату?
— Дежурная сестра, санитар и… Тверской. Он проверял капельницу, сказал, что нужно добавить витаминный коктейль.
Их взгляды встретились — в глазах Тимофея читалось то же подозрение, что и в её собственных.
— Нужно проверить остатки раствора, — тихо сказала Светлана.
Показатели медленно, но верно стабилизировались. Дыхание Крайневой становилось более ровным, кожа возвращала нормальный оттенок.
— Я возьму образцы, — прошептала Светлана, когда кризис миновал. — Ты не отходи от неё ни на шаг.
В лаборатории она оказалась полчаса спустя. Бросив беглый взгляд на остатки раствора из капельницы, Светлана сразу поняла: что‑то не так. Цвет, вязкость, характерный запах…
Под микроскопом подозрения подтвердились. В растворе присутствовали микрочастицы вещества, которого там быть не должно.
— Нейрон‑11, — пробормотала она, выключая микроскоп. — Экспериментальный препарат. Как раз то, на что у Крайневой аллергия — судя по её анамнезу.
Тверской знал. Не мог не знать. Все данные были в истории болезни, которую он сам просматривал. Это был не просто риск — это была попытка…
Мысль прервал стук в дверь лаборатории. Светлана обернулась, ожидая увидеть Тимофея. Но на пороге стоял Тверской. Его тонкие губы кривились в холодной улыбке, а в руках он держал лист бумаги.
— Незаконная врачебная практика, фальсификация данных, неавторизованное использование оборудования, — он помахал бумагой. — Я подал официальную жалобу в медицинскую комиссию, доктор Родионова. Или мне следует говорить… «медсестра Родионова»?
— Вы пытались убить пациентку, — тихо ответила Светлана, сжимая в руке пробирку с образцом. — Нейрон‑11 в капельнице. Доказательства у меня.
— Ерунда, — отмахнулся Тверской. — Никаких доказательств не будет.
Продолжение через пару часов,..