Лаврентий продолжил путь, чувствуя, как вода заполняет ботинки. Звук его шагов тонул в шорохе ливня. Когда позади раздался всплеск торопливых шагов.
— Подождите!
Девушка догнала его, сжимая руками плечи в бесполезной попытке согреться.
— Простите. Я… я вела себя грубо. День был паршивый.
Теперь, когда она стояла рядом, Лаврентий заметил синеву на её губах и покрасневшие от холода руки.
— Бывает, — кивнул он.
— Лаврентий.
— Ирина. Ирина Терещенко.
Рукопожатие вышло коротким — её рука была ледяной. Дождь усилился, превращая разговор в борьбу с шумом воды.
— Может, всё-таки позвоните кому-нибудь? Родителям, друзьям…
Ирина невесело усмехнулась.
— В том и проблема. Я номеров не помню, телефон остался у подружки, кошелёк тоже. Поссорились на вечеринке, я выскочила сгоряча, а дождь начался, когда я уже была в трёх кварталах. Пыталась вернуться, но там уже никого.
Её зубы стучали, а объяснение звучало скомканно — словно заготовленный ответ, в правдивость которого пытаются поверить оба собеседника.
«Не твоё дело», — сказал себе Лаврентий.
- Проблемы незнакомых девушек не должны его волновать. Завтра утром ранний подъём, сложная работа с фресками в часовне.
Но холодный ветер усилился, и Ирина невольно прижала руки к груди в инстинктивном жесте защиты от стихии.
Насквозь промокшая ткань платья подчёркивала хрупкость её силуэта. В этот момент она напомнила ему фигурку нимфы с древнегреческой амфоры — изящную, беззащитную, словно вырванную из своего привычного мира.
Стоит ли доверять незнакомке с подозрительной историей? А что, если это какая-то схема? «Ловушка?» Голос разума настойчиво предупреждал.
Лаврентий хорошо знал, что в мире реставрации даже малейшая неосторожность может погубить бесценное произведение искусства. И в жизни, наверное, работает тот же принцип. Но было что-то настоящее в том, как она пыталась сохранить достоинство, стоя под проливным дождём с посиневшими губами и горящими от смущения глазами.
— Моя квартира в десяти минутах ходьбы, — услышал он свой голос.
— Можете высушиться, а потом решим, что делать дальше.
Ирина посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, словно проводя в уме сложные расчёты риска.
— А вы не маньяк?
Спросила она вдруг, и в её глазах мелькнула неожиданная искорка юмора.
— Всего лишь реставратор.
Он показал руки с въевшимися пятнами специальных растворителей и пигментов.
— Самое страшное, что могу сделать, — рассказывать вам историю сотен экспонатов нашего музея. До смерти, — добавил он с лёгкой улыбкой.
Ирина кивнула. Этот простой человеческий жест — согласие на доверие — показался Лаврентию в тот момент удивительно значимым, будто в его руки вложили нечто хрупкое и ценное.
Старый дом на Озёрной встретил их скрипом деревянной лестницы и запахом сухих трав. Квартира Лаврентия располагалась на третьем этаже кирпичного здания с лепниной и массивными перилами прошлого века. Ирина молча поднималась следом, стуча зубами и оставляя мокрые следы на потёртом паркете.
— Проходите.
Лаврентий открыл дверь своей квартиры, пропуская гостью вперёд.
— Ванная прямо по коридору. Сейчас найду что-нибудь сухое.
Ирина кивнула и проскользнула в указанном направлении, оставляя за собой дорожку капель, похожую на след улитки на камне.
Пока шумела вода, Лаврентий поставил чайник и осмотрел свою квартиру глазами постороннего. Небольшая гостиная с маленькой кухонной нишей, диван, книжные полки до потолка, заставленные альбомами по искусству, фотографиями предметов старины и специализированной литературой. Одно из окон было завешано светонепроницаемыми шторами, а рядом стоял рабочий стол с инструментами, подсветкой и увеличительными стёклами — домашняя мастерская для мелких реставрационных работ.
Когда Ирина вышла из ванной, закутанная в его старый махровый халат с полотенцем на мокрых волосах, квартира словно уменьшилась в размерах. Её присутствие заполнило пространство, делая очевидными следы холостяцкого быта: стопки книг на стуле, недоеденный с утра бутерброд, забытый на подоконнике, кружка с засохшим кофе.
— Симпатичное место. Необычное, — сказала она, оглядываясь.
Её взгляд задержался на рабочем столе с реставрационными инструментами.
— Вы и дома работаете?
— Только над мелочами. Иногда вдохновение приходит ночью, а музей не может предоставить круглосуточный доступ к фондам.
Лаврентий протянул ей чашку с горячим чаем.
Ирина приняла чашку, грея о неё пальцы, и подошла к книжным полкам.
— Караваджо, Тициан, Веласкес.
Она провела пальцем по корешкам.
— Впечатляющая коллекция. Вы разбираетесь в живописи?
Лаврентий удивился.
— Я учусь на искусствоведа.
Она улыбнулась, и её лицо преобразилось, словно кто-то зажёг свет изнутри.
— Третий курс. В нашем университете?
— Да. Хотя отец хотел, чтобы я училась в Лондоне или Париже.
В её голосе проскользнули нотки раздражения.
— Но я осталась здесь назло ему. Маленький бунт девочки из хорошей семьи.
Она произнесла последнюю фразу с иронией и присела на диван, поджав под себя ноги. В этом жесте было что-то удивительно естественное, словно она была здесь уже много раз.
— А вы? — спросила она, отпивая чай.
— Всегда хотели быть реставратором?
Лаврентий задумался. Обычно он предпочитал не говорить о прошлом, но в этот вечер, среди шума дождя за окном, в полутьме своей квартиры, правда казалась уместной.
— Наверное, это было предопределено.
Он сел в кресло напротив.
— Мои родители были археологами. Я рос среди рассказов о раскопках, древних артефактах, потерянных цивилизациях. Ребёнком представлял, как восстанавливают целые города из руин.
Он замолчал, но Ирина ждала продолжения, и он неожиданно для себя рассказал:
— Они погибли в экспедиции. Обвал в пещере. Мне было двенадцать, и меня отправили в детский дом. Там было сложно. Но директор заметил, как я рисую, и устроил в художественную школу. А потом появился Михаил Аронович, старый реставратор, который взял меня под своё крыло. Наверное, я просто продолжаю дело родителей: они извлекали прошлое из-под земли, а я — из-под слоёв времени.
Ирина слушала, не перебивая. В полумраке её глаза казались тёмными, непроницаемыми, но в них не было жалости — только внимание и что-то похожее на понимание.
— А мои родители живы и полны сил, чтобы контролировать каждый мой шаг, — сказала она с тихой горечью. — Отец — бизнесмен из тех, кто считает, что деньги решают всё.
— Любую проблему. Любой вопрос. Мать всегда на его стороне, хотя иногда мне кажется, что внутри она сломлена не меньше, чем хрустальные фигурки, которые она коллекционирует.
Она поставила чашку на стол и откинула голову на спинку дивана.
— Они считают меня своей собственностью. Инвестицией, которая должна принести дивиденды в виде престижного брака. И внуков с правильной родословной. Когда я сказала, что хочу изучать искусство, отец чуть не запер меня дома.
— И всё же вы настояли на своём, — заметил Лаврентий.
— Да.
Она улыбнулась, и в этой улыбке была неожиданная сила.
— Это мой талант — добиваться своего, несмотря ни на что.
За окном постепенно стихал дождь, и тишина между ними становилась всё комфортнее. Они говорили до глубокой ночи — об искусстве и мечтах, о детских воспоминаниях и страхах, о книгах и фильмах. Где-то между разговорами о Ренессансе и обсуждением последней выставки в городской галерее Ирина уснула, свернувшись на диване.
Лаврентий накрыл её пледом, стараясь не разбудить.
Он долго смотрел на её спящее лицо, удивляясь тому, как за несколько часов незнакомка с мокрых ступеней превратилась в человека, чьи мысли и чувства странным образом резонировали с его собственными — словно два фрагмента одной фрески, разделённые столетиями, вдруг оказались рядом и идеально подошли друг к другу.
Утро пришло вместе с солнечными лучами, пробивающимися сквозь неплотно задёрнутые шторы. Ирина проснулась первой и сидела у окна, закутавшись в плед, разглядывая город, умытый вчерашним ливнем. На столике перед ней стояли две чашки кофе.
— Доброе утро, — сказала она, когда Лаврентий открыл глаза. — Надеюсь, вы не против, что я похозяйничала на вашей кухне.
В утреннем свете между ними возникла неловкость — неизбежное следствие внезапной близости, которую принесла ночь откровений. Ирина поправила халат, пытаясь придать себе более представительный вид, и это движение было таким трогательно женским, что Лаврентий почувствовал неожиданный укол нежности.
— Мне пора идти, — сказала она, отводя взгляд. — Спасибо за приют. И за разговор.
— Ваше платье ещё влажное, — заметил он. — Можете взять что-нибудь из моих вещей, потом вернёте.
Она покачала головой.
— Нет, я в платье. Так будет правильнее.
Лаврентий понял: она возвращается в свой мир, где нельзя появиться в чужой одежде и где каждый шаг отслеживается.
— Тогда хотя бы запишите мой номер, — предложил он. — На случай, если снова попадёте под дождь без зонта.
Ирина улыбнулась, и в этой улыбке было обещание, которое они оба пока не решались произнести вслух.
— Обязательно.
Она достала из кармана халата ручку и записала номер на странице, вырванной из блокнота.
— Дождливая осень только начинается.
И в этих простых словах Лаврентий услышал начало чего-то большего, чем случайная встреча под сентябрьским ливнем.
Осень раскрасила город в терракотовые и золотые тона, когда Ирина снова появилась в жизни Лаврентия. Он возвращался с работы, усталый после долгого дня реставрации потускневшей фрески, и увидел её у дверей своего подъезда. На ней было кашемировое пальто цвета горького шоколада, а в руках — объёмный бумажный пакет.
— Я подумала, что тебе пригодится настоящий кофе, — сказала она вместо приветствия, доставая из пакета жестяную банку. — Тот, что у тебя на кухне, больше похож на растворимую смерть.
Её волосы были собраны в небрежный пучок, открывая изящную линию шеи. В глазах плясали искорки озорства, но Лаврентий заметил и тень неуверенности, затаившуюся в уголках губ.
Её смех разлился по комнате, наполняя пространство новой, незнакомой энергией. В руках у неё обнаружились не только кофе, но и свежая выпечка из французской пекарни, бутылка вина и альбом с репродукциями работ Рембрандта.
— А ты подготовилась, — заметил Лаврентий, помогая ей разложить принесённые дары на кухонном столе.
— Я всегда готовлюсь к важным встречам.
Ответила она просто, и в этой простоте было больше искренности, чем во всех словах, сказанных в их первую встречу.
Так начались их отношения — стремительно и неотвратимо, как горный поток, прорывающий себе дорогу между камней.
продолжение