Вера слушала, не отрываясь.
— У нас появилась информация — есть возможность восстановить производство. Нашлись инвесторы, заинтересованные в оборонке. Но для этого нужны чертежи новой модели двигателя. Той самой, которую разрабатывал Игорь Владимирович… перед всей этой историей.
— Какой историей? — настороженно спросила Вера, хотя уже знала ответ.
Громов помешал чай, собираясь с мыслями:
— Мы работали вместе 25 лет. Игорь Владимирович пришёл на завод после аспирантуры — кандидат наук, подающий надежды. Мог бы в науке остаться, защитить докторскую. Но хотел реального дела — чтобы руками трогать, чтобы видеть результат.
Он отхлебнул чай, глядя куда‑то сквозь окно.
— За 10 лет дорос до главного конструктора. При нём завод получил два ордена, государственные заказы пошли. Стабильность была. Люди работали спокойно, знали, что зарплата будет, что дети в будущее смотрят.
— А потом пришли новые времена, — тихо подсказала Вера.
— Точно. Приватизация, акционирование. Новый директор — Кравцов. Для него завод был не предприятие, а кормушка. Станки продавал по цене металлолома своим дружкам, заказы сливал конкурентам за откаты.
В голосе Громова зазвучала сталь.
— И Игорь Владимирович выступил против.
— Он мне рассказывал, — кивнула Вера.
— Не просто выступил. — Громов достал из папки старую фотографию, положил перед Верой.
Он отказался подписывать липовое заключение о списании оборудования. Написал в прокуратуру, в Министерство, в инспекцию. Собрал доказательства хищений.
На фотографии стояла группа мужчин в строгих костюмах, с орденскими планками на груди. В центре — Игорь Владимирович: помоложе, с прямой спиной и блеском в глазах.
— Это когда получали награду за оборонный заказ. 2012 год. Он тогда был кандидатом на Государственную премию.
Вера смотрела на фотографию и не узнавала человека, сидевшего на заснеженной скамейке.
— Что случилось дальше?
Громов убрал фото:
— Кравцов начал его уничтожать. Методично, расчётливо. Сфабриковал документы о якобы хищении комплектующих.
— Подкупил свидетелей — из запуганных сотрудников. Статьи в газетах заказал: «Конструктор‑коррупционер, завод разоряют изнутри». До суда не дошло — состава преступления не было. Но репутацию уничтожили. В нашей отрасли всё на доверии, — тихо добавил он. — Всех знают, и никто не возьмёт человека с таким пятном. Даже если он прав.
Вера сжала чашку обеими руками:
— А семья?
— Жена ушла к бизнесмену, забрала дочь. Игорь Владимирович тогда ещё держался, думал — справится, докажет. — Громов покачал головой. — А потом его выжмли с завода. Дача сгорела при странных обстоятельствах — поджог, скорее всего. Квартиру освободить пришлось — служебная была. Деньги на адвокатов ушли. И всё покатилось.
— Но вы его искали всё это время?
— Да. Только он словно сквозь землю провалился.
Громов наклонился вперёд:
— А сейчас появился шанс. Инвесторы хотят возродить производство. И нужны чертежи той модели двигателя. Перспективная была разработка — может весь завод спасти. Но никто, кроме Игоря Владимировича, её до конца не понимает.
— Вы хотите, чтобы он вернулся на завод?
— Не просто вернулся. Это его шанс доказать, что он был прав. Вернуть имя, репутацию, показать дочери, что отец её — не неудачник.
Громов достал салфетку, написал на ней адрес:
— Помогите нам его найти.
Вера взяла салфетку:
— Я искала везде. Нигде нет.
— У меня есть догадка. — Громов постучал пальцами по столу. — Общежитие на Первомайской. Социально‑реабилитационный центр для технической интеллигенции. Туда просто так не попадёшь — нужна рекомендация. Но там работает врач, с которым Игорь Владимирович в молодости дружил. Вместе в стройотрядах были.
Он дописал несколько строк на салфетке.
— Попробуйте завтра. Только учтите: он человек гордый, может не захотеть возвращаться.
— Знаю. — Вера сложила салфетку, спрятала в карман. — Но я должна хотя бы убедиться, что с ним всё в порядке. И сказать ему, что не всё потеряно.
На следующий день Вера взяла отгул. Людмила Олеговна удивилась:
За 32 года Вера отгулы не брала почти никогда. Но Людмила Олеговна отпустила.
Первомайская улица встретила её старыми домами довоенной постройки: красный кирпич, облупленная штукатурка. Среди панелек и пятиэтажек — двухэтажное здание с неприметной вывеской: «Социально‑реабилитационный центр».
У входа сидел вахтёр — седой мужчина с военной выправкой, в потёртом кителе. Долго изучал салфетку с рекомендацией Громова, потом позвонил по внутреннему телефону, переговорил с кем‑то. Наконец кивнул:
— Третья палата, второй этаж. Только недолго. У нас режим.
Вера поднялась по скрипучей лестнице. Внутри пахло хлоркой и лекарствами — знакомый запах казённых учреждений. Но было чисто, тепло. На стенах коридора висели чёрно‑белые фотографии: строгие лица в очках, схемы механизмов, формулы. Словно не в приют попала, а в музей советской науки.
Третья палата. Четыре кровати — занята только одна, у окна.
Игорь Владимирович сидел на кровати, опершись спиной на подушку: бледный, похудевший ещё больше, с запавшими глазами. Читал потрёпанную книгу — «Сопротивление материалов».
Увидев Веру в дверях, вздрогнул, приподнялся — и тут же закашлялся. Глухо, надрывно, так, что согнулся пополам.
— Не вставайте! — Вера бросилась к нему, опустилась на край кровати. — Вы больны.
Кашель утих. Игорь Владимирович откинулся на подушки, дышал тяжело:
— Как вы меня нашли?
— Громов Андрей Павлович. Он вас ищет. Весь завод ищет. — Вера взяла его руку — холодную, худую. — Инвесторы… Производство хотят восстановить. Ваши чертежи нужны.
Тень беспокойства легла на его лицо:
— Зачем вы пришли, Вера Андреевна?
— Что с вами? — вместо ответа спросила она, глядя на бледность, на впавшие щёки.
— Ничего особенного, — он попытался улыбнуться. — Переохлаждение, небольшое воспаление лёгких. Врачи говорят — пройдёт. Видите, мне здесь неплохо: чисто, тепло, кормят. Даже книги есть. — Он поднял потрёпанный учебник. — Освежаю знания. Вдруг пригодятся.
Вера смотрела на этого человека — блестящего инженера, кандидата наук, создателя перспективных двигателей, — сломленного, но не сдавшегося. Читающего учебники в палате общежития для бездомных.
Внутри поднялась волна не жалости, а чего‑то большего.
Нежности, восхищения, любви…
— Вы возвращаетесь со мной, — сказала она твёрдо. — Немедленно.
— Но ваша работа, ваша репутация…
— К чёрту работу! — Вера сама удивилась, услышав эти слова из собственного рта. — Я всё знаю. О заводе, о вашем изобретении, о том, как вас предали. Громов рассказал. И я не оставлю вас здесь.
Игорь Владимирович долго смотрел на неё. В серых глазах плескалось что‑то, чего она не видела раньше: надежда, благодарность… И ещё что‑то, о чём рано было говорить вслух.
— Хорошо, — кивнул он медленно. — Только дайте мне время собраться.
Вера улыбнулась сквозь слёзы:
— Собирайтесь. Я подожду.
Такси петляло по мартовским улицам — мокрым, серым, но уже не зимним. Игорь Владимирович сидел у окна, закутанный в старенькое пальто, и молчал. Вера видела его профиль — резкий, с благородными чертами, похудевший ещё больше за эти дни. Он смотрел на город, как будто видел его впервые. Или в последний раз.
У самого подъезда, когда таксист уже выключил счётчик, Игорь Владимирович тихо произнёс:
— Знаете, всё это время я думал о вас… О том, что подвёл, что нарушил обещание.
Вера молча протянула руку, взяла его под локоть. Ладонь легла на потёртый рукав пальто — твёрдо, уверенно.
Они поднялись на пятый этаж не спеша.
Тишка встретил их недовольным мяуканьем: хозяйка пропадала целый день, кормушка пустовала. Но, увидев Игоря Владимировича, кот замолчал, обнюхал его ботинки — и неожиданно потёрся о ноги. Принял.
Когда гость переоделся в домашнее и сел на кухне с чашкой горячего чая, Вера опустилась напротив. Смотрела на его руки — умелые, натружённые, обхватившие чашку.
— Вы ничего не нарушили, — сказала она негромко, но твёрдо. — Вы поступили так, как считали правильным. Как всегда поступали.
Игорь Владимирович поднял глаза. В них плескалось что‑то новое — не та безнадёжность, что была на скамейке в метель. Проблеск надежды. Может быть, даже вера в то, что жизнь ещё не кончена.
— Спасибо, — выдохнул он. — За всё.
Дома Игорь Владимирович кашлял так, что Вера испугалась. Едва переступив порог квартиры, она превратилась в медсестру со стажем:
— Раздевайтесь и в постель. Немедленно!
— Вера Андреевна…
— Без разговоров!
Она достала из аптечки антибиотики — хорошо, что дома держала про запас.
— Температуру измерила. 37,8. Поставила горчичники, заварила малину с мёдом. Пейте. Всё до дна.
Игорь Владимирович послушно пил, морщился:
— Горячо…
Вера сидела рядом, следила, чтобы укрывался одеялом.
— Спасибо, — прохрипел он. — Давно за мной так не ухаживали.
— Молчите. Голосовые связки беречь надо.
Три дня она лечила его, как лучших своих пациентов, как когда‑то Георгия: антибиотики по часам, обильное питьё, постельный режим. Кашель постепенно отступал.
На четвёртый день он уже мог сидеть на кухне с чашкой чая. Цвет лица порозовел, глаза прояснились. За окном мартовское солнце пробилось сквозь облака. Весна всё‑таки шла.
В дверь позвонили — настойчиво, по‑хозяйски.
Клавдия Ефимовна ворвалась в прихожую, стряхивая с пальто последние мартовские снежинки:
— Вернулся, значит? — Без предисловий, окидывая Игоря Владимировича оценивающим взглядом. — И правильно. Нечего по ночлежкам скитаться, когда свои люди есть.
— Свои? — Вера удивлённо приподняла брови.
— А как же? — Клавдия Ефимовна прошла на кухню, устроилась на табурете, как на троне. — Мы тут с Николаем Степановичем поговорили. Пробили вашего Игоря Владимировича по своим каналам.
Она понизила голос до заговорщицкого шёпота, хотя в квартире больше никого не было:
— У Степаныча племянник в областном министерстве служит. Я ему позвонила, попросила узнать, кто такой этот Рощин, что у нашей Верочки живёт.
Она помедлила, и в глазах мелькнуло что‑то похожее на стыд:
— Думала, вдруг правда уголовник какой…
— И что же узнали? — тихо спросил Игорь Владимирович.
— А то и узнали, что я дура старая! — Клавдия Ефимовна всплеснула руками. — Племянник в архиве порылся. Оказалось, вас наградами осыпали: орден Трудовой славы, почётная грамота министерства, кандидатом на государственную премию были. А я вас чуть со двора не выжила…
Голос её дрогнул.
— Степаныч сказал: «При советской власти таким, как вы, памятники ставили. Против целой мафии пошли — один, без поддержки. Настоящий герой. А нынче таких честных по пальцам пересчитать».