Февральская метель.
Снежные спирали завивались между панельными пятиэтажками, словно искали кого‑то конкретного. И Вера Андреевна чувствовала себя именно этой добычей. Ветер пробирался под воротник старенького пальто — того самого бордового, что она купила ещё при Георгии. Холод оседал на плечах, как усталость после двенадцатичасового дежурства.
Она шла, пригнувшись, сжимая потёртую хозяйственную сумку. Там позванивали пузырьки с лекарствами для соседки Валентины Фёдоровны, лежал батон в целлофановом пакете и термос — старый, зелёный, с облупившейся краской и вмятиной на боку. Тридцать лет назад Георгий подарил его на первое дежурство.
«Чтобы всегда было тепло», — сказал тогда, целуя её в макушку.
Она тогда ещё не знала, что тепло не в термосе хранится.
Фонари размывались в белой пелене. Вера ступала осторожно: под свежим снегом пряталась наледь. А упасть в её возрасте означало не просто синяк. Тазобедренный сустав уже побаливал по вечерам, хотя до пенсии ещё работать и работать.
Тридцать два года в районной поликлинике — и что? Зарплата едва покрывала коммуналку и еду для Тишки.
«Дежурство, дом, кот, телевизор, сон», — мысленно перебирала она привычную цепочку.
Георгия не стало шесть лет назад. Елена звонила раз в месяц из Москвы — торопливо, между встречами:
— Мам, у меня аврал, перезвоню.
Обещала приехать летом. Прошлым летом тоже обещала.
Подруги разъехались кто куда; дети растаскивали матерей по городам. Соседи сменились на молодых, вечно спешащих. Осталась разве что Клавдия Ефимовна из пятой квартиры, но та больше следила за порядком в подъезде, чем за душевным состоянием Веры Андреевны.
Дом показался впереди — знакомый серый блок с облупленной штукатуркой и тёмными окнами. Своё, родное.
Вера остановилась у подъезда, переводя дыхание. Пять этажей без лифта после такой смены — испытание. Она тяжело вздохнула, уже представляя, как разуется в прихожей, как Тишка выйдет из комнаты, сонно потягиваясь, как она поставит чайник и рухнет на диван.
Но взгляд её скользнул на скамейку у подъезда — ту самую покосившуюся, на которой летом сидели бабушки с семечками.
Сейчас скамейка была завалена снегом, но не полностью. На ней сидел человек.
Вера замерла. Мужчина сидел неподвижно, будто не замечая метели. Снег укрывал его плечи и колени белым саваном. Пальто на нём было тёмное, явно не зимнее, лёгкое. Голова чуть опущена. Он не просил, не искал внимания — просто сидел. И в этой отрешённой неподвижности было что‑то пугающее. Словно человек уже принял решение.
Вера сделала шаг к подъезду, потом остановилась, развернулась.
— Вам плохо? — окликнула она, подходя ближе и вглядываясь в незнакомое лицо.
Мужчина медленно поднял голову. Серые глаза смотрели куда‑то мимо неё, сквозь неё — в какую‑то свою пустоту.
— Нет, спасибо, — ответил он негромким, интеллигентным голосом. — Просто отдыхаю.
— В метель? — поморщилась Вера, чувствуя, как снег набивается ей за шиворот. — На морозе? Да вы же замёрзнете насмерть!
— Возможно, — отозвался он без особой заинтересованности и снова опустил взгляд.
Вера стояла, не зная, что сказать. В этом «возможно» звучало столько безразличия к собственной судьбе, что внутри у неё что‑то надломилось.
Она вдруг с пронзительной ясностью представила Георгия — как он мог бы так же сидеть где‑нибудь в чужом дворе, если бы беда настигла раньше… Если бы она не успела.
Ветер хлестнул новым зарядом снега, и Вера решительно тронула незнакомца за плечо. Под пальто прощупывалась худоба.
— Идёмте в дом, — сказала она твёрдо. — Там согреетесь и чаю попьёте. У меня как раз термос с собой.
Мужчина поднял голову. В сером взгляде мелькнуло удивление — первая живая эмоция.
— Зачем вам это? — спросил он медленно. — Вы меня не знаете.
— Знаю, — неожиданно для себя ответила Вера. — Вы человек, которому нужна помощь. Этого достаточно.
В её голосе звучала такая уверенность, что незнакомец замер, словно взвешивая услышанное. Потом медленно поднялся, отряхивая снег с рукавов. Движения у него были точные, аккуратные — так не двигаются опустившиеся люди. Привычка к порядку жила в каждом жесте.
— Вы рискуете, — тихо заметил он. — Сейчас опасное время.
Вера усмехнулась, поправляя сумку на плече:
— На моём веку времена получше не бывали. Идёмте. Пятый этаж, правда, без лифта. Но вы, похоже, и не избалованы.
В подъезде пахло сыростью и кошками. Старые трубы отопления гудели, отдавая тепло бетонным стенам. Они поднимались молча: Вера — впереди, незнакомец — на ступеньку позади.
Она заметила, что он прихрамывает на левую ногу. Когда Вера обернулась, предлагая руку, он отказался сдержанным жестом. «Гордость, что ли? — подумала она. — Или просто не привык принимать помощь?»
На пятой площадке Вера остановилась, доставая ключи. Брелок‑медвежонок — ещё Еленин школьный — болтался на кольце. Дверь, обитая коричневым дерматином, открылась с привычным скрипом.
— Проходите.
Запахи дома обволокли их сразу: тепло, компот, сваренный утром, кошачья шерсть и что‑то ещё неуловимое — то, что бывает только в давно обжитых квартирах.
Из глубины коридора донеслось недовольное мяуканье, и через секунду появился Тишка — полосатый, упитанный, с недоверчивым взглядом жёлтых глаз.
— Не обращайте внимания, — сказала Вера, снимая пальто и отряхивая снег. — Он ко всем чужим так. Разувайтесь, вешалка справа. Сейчас тапочки дам.
Мужчина аккуратно снял промокшее пальто. Под ним оказался костюм — потёртый, старого фасона, но чистый. Вера невольно отметила уверенность его движений. Он не суетился, не озирался испуганно, как бездомные обычно озираются, попав в тепло. Он просто стоял, обводя взглядом прихожую: старенькую мебель, сервант с хрусталём в углу гостиной, ковёр на стене.
— Меня зовут Игорь Владимирович, — произнёс он, принимая домашние тапочки.
Тапочки были мужские — Георгия. Вера давно собиралась их выбросить, но руки не доходили. Или не поднимались.
— Вера Андреевна, — представилась она. — Проходите на кухню, сейчас чай согрею.
— В ванную… можно? — в голосе мелькнула неуверенность, словно он отвык просить о простых вещах.
— Конечно. Полотенце там, на крючке, чистое.
Пока гость приводил себя в порядок, Вера быстро накрыла на стол: яичница (с утра), хлеб, масло, банка вишнёвого варенья — прошлогодняя, от соседки Валентины Фёдоровны.
Расставила чашки — обычные, с советским узором из васильков, — и включила чайник. Она думала о том, что утром снова на работу. Что Клавдия Ефимовна наверняка учинит допрос — та всё видит, всё замечает. Что дочь, узнав о таком легкомыслии, будет ругаться: «Мама, ты с ума сошла? Незнакомого мужика с улицы…»
И что всё это совершенно не важно, потому что человеку за дверью сейчас нужна помощь. Просто помощь. Без расспросов и условий.
Игорь Владимирович вошёл на кухню. Лицо умыто, волосы приглажены мокрой ладонью, седеющие виски блестят от воды. Вера уже разлила чай. Пар поднимался к потолку, и кухня наполнилась запахом мяты.
— Садитесь, пожалуйста, — кивнула она на стул. — Простите, что не ресторан.
— Что вы… — Чуть заметно дрогнули уголки его губ. — Для меня это…
Он не закончил фразу. Просто сел, обхватил чашку ладонями, будто грелся. Вера видела, как осторожно, почти благоговейно он прикасается к краю чашки, как медленно отламывает кусочек хлеба. Движение человека, давно отвыкшего от простых домашних радостей.
За окном выла метель. На кухне было тепло и тихо. Только вода в раковину тихонько капала — Вера уже привыкла, всё собиралась мастера вызвать, да руки не доходили.
— Разрешите? — Игорь Владимирович кивнул на кран.
Она не успела ответить. Он поднялся, взял со стола обычный столовый нож и несколькими точными движениями устранил течь. Капли прекратились.
— Просто прокладка износилась, — пояснил он, возвращаясь на место. — Ничего сложного.
Вера смотрела на него удивлённо:
— Вы разбираетесь в технике?
Тень легла на его лицо. Он отпил чай, глядя в чашку:
— Когда‑то очень…
Она не стала расспрашивать. Налила ещё чаю, пододвинула варенье.
Они сидели молча, слушая вой ветра за окном. Тишка запрыгнул на подоконник, свернулся клубком, поглядывая на гостя одним глазом.
— Переночуйте здесь, — сказала Вера негромко. — Утром решим, что делать дальше.
Игорь Владимирович поднял взгляд. В серых глазах плескалось что‑то похожее на благодарность.
— Спасибо, — произнёс он с достоинством. — Я не задержусь, обещаю.
— Посмотрим, — отозвалась Вера. — Раскладушка на балконе есть. Одеяло чистое. Устроитесь?
— Конечно.
Она достала постельное бельё, помогла расстелить раскладушку на кухне. В комнате неловко было бы — всё‑таки чужой человек.
Игорь Владимирович укладывался сам, аккуратно, бережно разглаживая простыню.
— Спокойной ночи, Вера Андреевна.
— Спокойной ночи.
Вера лежала в темноте своей комнаты, глядя в потолок. За стеной слышалось ровное дыхание. Она думала о том, что впустила в дом незнакомца. Что это — безрассудство? Что Елена права: времена опасные, доверять нельзя никому.
Взгляд упал на икону Казанской Божией Матери в углу — ту самую, что ещё от бабушки досталась. Вера привстала, перекрестилась.
— Господи, — прошептала в полутьме, — покажи, правильно ли я поступаю? Защити нас обоих.
Легла обратно. Внутри жило странное чувство — не страха, а чего‑то похожего на надежду. Словно в её однообразную жизнь ворвался осколок чего‑то настоящего, живого.
Метель за окном стихала. Вера закрыла глаза. «Завтра будет новый день».
Вера проснулась по привычке рано — внутренний будильник медсестры со стажем не обманешь. За окном ещё серело предрассветное февральское небо, а она уже лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к тишине квартиры. В непривычной тишине — не одинокой.
Она поднялась, накинула халат и босиком прошла на кухню.
Игорь Владимирович спал на раскладушке, укрытый старым бабушкиным одеялом, в пододеяльнике с выцветшими розами. Во сне лицо его разгладилось, ушла та настороженность, что читалась вчера в каждом движении. Седеющие виски, тонкие черты лица, аккуратно подстриженные усы.
«Совсем не похож на бродягу», — подумала Вера, разглядывая спящего гостя. В нём проступало что‑то благородное, интеллигентное — то, что не вытравишь годами лишений.
Она тихо собралась на работу, оставив на столе записку. Писала и зачёркивала, подбирая слова:
«Завтрак в холодильнике, обед тоже. Чай — в шкафчике над плитой. Буду к пяти вечера.
Подумав, добавила: «Ключ — на тумбочке в прихожей. Закройте, если решите уйти».
Потом ещё подумала и дописала: «Спасибо за вчерашнюю помощь с краном».
Выходя, она оглянулась.