Он покачал головой:
— Наивный дурак… Коррупция оказалась глубже, чем я думал. Кравцов начал методично меня уничтожать. Подложные документы о якобы хищении комплектующих. Лжесвидетели — из запуганных сотрудников. Статьи в местной газете: «Конструктор‑коррупционер».
— Боже… — выдохнула Вера.
— Жена ушла, — голос его дрогнул. — Ирина сказала: «Ты с ума сошёл? Из‑за каких‑то принципов губишь семью». Они предлагали нам квартиру в Москве, Игорь… А ты…
Он замолчал. Вера ждала.
— Мы развелись. Она забрала Маргариту и через полгода вышла замуж за бизнесмена. Дочка плакала: «Почему мы теперь бедные? Все в школе смеются». А в последний раз, когда я попытался с ней увидеться, она сказала: «Ты мне больше не отец».
Вера протянула руку через стол, коснулась его ладони. Он не отдёрнул.
— Меня уволили — добровольно, под угрозой уголовного дела. До суда не дошло — не было состава преступления. Но репутацию уничтожили. В нашей отрасли все знают друг друга. Никто не возьмёт скандального инженера, даже если он прав.
— А дальше?.. — прошептала Вера.
— Дальше было падение. Квартира служебная — пришлось съехать. Временные подработки, мелкий ремонт, наладка оборудования. Снимал комнату, потом угол. Последние деньги ушли на адвокатов — пытался восстановить справедливость. Дача сгорела при странных обстоятельствах. В 2018‑м ночевал на вокзале.
Он поднял взгляд:
— А в феврале этого года сидел на той скамейке. В метель. Думал: хватит. Устал бороться.
Тишина повисла на кухне. Только тикали часы — те самые, что он починил. Вера смотрела на этого человека и чувствовала, как внутри поднимается волна сострадания, гнева, нежности.
— Вы не потеряли главного, — сказала она твёрдо. — Чести.
Игорь Владимирович горько усмехнулся:
— Но из‑за меня вы теперь теряете работу.
Он поднялся, выпрямился:
— Я уйду сегодня же. Не могу позволить…
— Сядьте, — перебила Вера. — У нас есть неделя. Что‑нибудь придумаем.
— Вера Андреевна…
— Сядьте, говорю. Картошка стынет.
Он медленно опустился на стул. Вера разложила еду по тарелкам.
Они ели молча, но это была не тяжёлая тишина, а какая‑то общая тишина людей, прошедших через бурю и ещё держащихся на ногах.
Глубокой ночью, когда Вера уже спала, Игорь Владимирович тихо встал с раскладушки.
Оделся в темноте, собрал свои немногочисленные вещи, достал из кармана листок бумаги — вырванный из старой тетради — и написал инженерным почерком, с наклоном вправо:
Простите, что ухожу, не попрощавшись. Не могу допустить, чтобы из‑за меня пострадала ваша репутация и работа. Спасибо за всё, что вы для меня сделали. Эти дни были самыми светлыми за последние годы.И. В. Р.
Оставил записку на столе рядом с термосом — тем самым зелёным. Он заметил, что крышка закрывается неплотно, и вчера незаметно починил пружину. Пусть хоть это останется после него.
Тихий щелчок замка. Игорь Владимирович вышел на лестничную площадку, прикрыл дверь так бережно, будто прощался с чем‑то дорогим.
За окном брезжил мглистый предрассветный свет. Он спустился по ступеням, вышел во двор, прошёл мимо той скамейки, где всё началось. Остановился, оглянулся на тёмные окна пятого этажа, потом развернулся и пошёл прочь, прихрамывая на левую ногу.
Мартовское утро встретило его сырым ветром и моросью.
Вера проснулась от пустоты — не от звука, а от тишины, той особенной тишины, что бывает в доме, когда в нём никого нет.
Она выбежала на кухню. Раскладушка сложена, одеяло аккуратно сложено на табурете. На столе — записка.
Вера схватила листок дрожащими руками, прочитала один раз. Второй. Десятый. Опустилась на табурет, сжимая бумагу.
Где‑то там, в промозглом мартовском утре, уходил человек, который за эти недели стал необходимым — как воздух, как дом.
Впервые за шесть лет после смерти Георгия Вера заплакала. Не тихо, не сдержанно — навзрыд, всем телом, так, что сотрясало плечи. Слёзы катились по щекам, падали на записку, размывая чернила.
Плакала по Георгию, по одиночеству. По Елене, которая вчера кричала в трубку, а сегодня даже не позвонила. По тому упрямому, гордому человеку, который предпочёл уйти в никуда, чем причинить ей неприятности.
Тишка выскочил из комнаты, испуганно мяукнул, тёрся о её ноги, жалобно мурлыкал, пытаясь утешить.
Вера плакала и не могла остановиться.
Плакала по Георгию, по одиночеству, по тому упрямому, гордому человеку, который предпочёл уйти в никуда, чем причинить ей неприятности.
За окном занималась серая мартовская заря. Город просыпался. А в маленькой квартире на пятом этаже женщина с разбитым сердцем сжимала в руках клочок бумаги и понимала: она не может его отпустить. Просто не может.
Слёзы высохли к полудню. Вера умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало: красные, опухшие глаза, бледное лицо. Но идти надо — на работу, а потом искать.
Она шла на работу, как будто переставляла ноги по чужой воле. Мир за окном троллейбуса существовал отдельно от неё: серые дома, серое небо, серые люди.
Внутри была пустота — выжженная и звенящая. Привычные обязанности выполнялись сами собой: раздать лекарства, поменять капельницу, записать показания в карту, улыбнуться бабушке Анне Петровне, которая всегда жаловалась на соседей. Механика. Автопилот. Тело работает, а душа где‑то там — бродит по мартовским улицам, ищет человека с прихрамывающей походкой.
— Что‑то вы сама не своя сегодня, — заметила Галина из соседнего кабинета, заглянув на чай. — Бледная какая. Случилось что?
— Нет, — Вера старательно размешивала сахар в кружке, не поднимая глаз. — Просто не выспалась.
— Может, отпроситься? Вид у вас…
— Справлюсь.
Но когда Галина ушла, Вера опустилась на стул и закрыла лицо руками.
Где он сейчас? Нашёл ли место для ночёвки? Не замёрз ли? Не заболел? Воспаление лёгких в его возрасте без лечения…
Она резко встала. Нельзя так. Нельзя расклеиваться на работе. Вечером займётся поисками.
После смены Вера не пошла домой. Сначала — вокзал: грязный, шумный, пропахший табаком и дешёвым кофе.
Обошла зал ожидания, заглянула в дальние углы, где на скамейках дремали бездомные. Показывала смятую фотографию — тайком сделанную на телефон несколько дней назад, когда Игорь Владимирович читал газету. Размытая, но единственная.
— Не видели мужчину лет пятидесяти, худощавого, говорит интеллигентно?
Люди мотали головами, отворачивались.
Один старик посмотрел внимательно:
— Таких тут десятками. Бывшие люди… Кто инженером был, кто учителем. Рынок всех под одну гребёнку. Потом больницы.
В приёмном покое Вера показывала фото дежурным медсёстрам. Те качали головами, проявляя сочувствие, но помочь не могли.
— Попробуйте в социальной службе, — посоветовала молодая медсестра с усталыми глазами. — На Советской. Они учёт ведут.
В социальной службе за потёртым столом сидела пожилая женщина в очках на цепочке. Выслушала Веру терпеливо, вздохнула:
— Милая, у нас таких сотни. Бывшие инженеры, учителя, даже профессора попадаются. Кризис, сокращение, реструктуризация…
Она сняла очки, протёрла уставшими пальцами переносицу:
— А мест в приютах не хватает даже для инвалидов. Очередь — на полгода вперёд.
Вера вышла на улицу. Мартовский вечер встретил её мокрым снегом — уже не зима, но ещё не весна. Села на остановке, не в силах идти дальше. Руки дрожали.
Три дня так: утром работа, вечером — поиски. Обошла все ночлежки, какие нашла в справочнике. Везде один ответ: «Не видели».
На четвёртый день её снова вызвали к заведующей. Людмила Олеговна встретила её почти приветливо:
— Что же, я рада, что вы вняли голосу разума. Я слышала, ваш гость съехал?
— Да, — Вера сжала губы, чтобы не выдать дрожь в голосе.
— Вот и отлично. Главврач успокоился.
Пауза.
— Но он всё‑таки инициировал небольшую проверку. Формальность, не более того.
У Веры похолодело внутри.
— Когда?
— Комиссия будет работать со следующей недели. Посмотрят журналы, опросят персонал.
Людмила Олеговна помедлила, глядя куда‑то поверх Вериной головы:
— Вера Андреевна, вы же понимаете, я на вашей стороне. Но у главврача вчера из Министерства звонили — требуют сокращения штата на 15 %. И тут эта история с вашим постояльцем… Не лучший момент для вас.
Вера кивнула, не доверяя голосу. Вышла из кабинета на подгибающихся ногах.
Значит, так: Игорь Владимирович ушёл, спасая её репутацию. А проверка всё равно будет — и она может потерять работу. И его не найдёт. Всё напрасно.
Вечером пятого дня Вера вернулась домой без единой зацепки. Ключ в замке повернулся с привычным щелчком. Тишина квартиры обрушилась на неё, как обвал.
Она прошла на кухню, опустилась на табурет — и заплакала.
Негромко, сдержанно — так плачут люди, отвыкшие от слёз. Но с таким отчаянием, будто внутри прорвалась плотина, державшая всё эти годы.
Тишка выскочил из комнаты, запрыгнул на колени. Мурлыкал, тёрся мордой о её руки, пытаясь утешить по‑кошачьи. Вера гладила его, смотрела на термос — зелёный, облупленный. Крышка теперь закрывалась плотно. Он починил — последнее, что сделал перед уходом.
— Где ты, Игорь Владимирович? — прошептала она в пустоту. — Где же ты?
В этот момент зазвонил телефон — резко, требовательно. Вера вздрогнула, вытерла глаза рукавом халата, подошла к аппарату:
— Алло?
— Добрый вечер. — Незнакомый мужской голос, твёрдый, с военными нотками. — Это квартира Светловых?
— Да. Слушаю вас.
— Вас беспокоит Громов Андрей Павлович. Мне дала ваш номер Клавдия Ефимовна из вашего подъезда.
Вера нахмурилась. «Клавдия Ефимовна раздаёт мой телефон незнакомым людям…»
— Я ищу Игоря Владимировича Рощина, — продолжал голос. — Это очень важно.
Вера замерла, сжимая трубку. Впервые она услышала полное имя своего постояльца: Игорь Владимирович Рощин.
— Его здесь нет, — выдавила она. — А кто вы?
— Бывший сослуживец. Мы вместе работали на заводе 25 лет. Мне сказали, что он жил у вас какое‑то время.
— Да, жил. Но неделю назад ушёл.
Голос сорвался.
— Я ищу его с тех пор. Везде. Нигде нет.
В трубке повисла тишина. Потом — тяжёлый вздох.
— Вы ищете? — В голосе звучало неподдельное удивление.
— Простите, но зачем?
— Я беспокоюсь. — Вера почувствовала, как наворачиваются слёзы. — Он ушёл, ничего не объяснив. На улицах ещё холодно, а у него нет ни денег, ни жилья. Он может заболеть, он может…
— Понятно, — перебил голос, теперь уже мягче. — Если позволите, я бы хотел с вами встретиться. Рассказать кое‑что об Игоре Владимировиче. Это важно для нас обоих.
Через час Вера сидела в привокзальном кафе «Огонёк» — заведении с облупленной вывеской, пластиковыми столиками и запахом дешёвого кофе.
Напротив устроился Андрей Павлович Громов — подтянутый седеющий мужчина лет шестидесяти, в старой, но чистой куртке, с цепким взглядом технаря и старомодной вежливостью. Он заказал чай для них обоих, положил на стол потёртую папку. Сразу перешёл к делу:
— Я ищу Игоря Владимировича по поручению инициативной группы бывших сотрудников завода.