Инженер? Учёный? И что случилось, что он оказался на той скамейке в метель — совершенно один?
Вопросы роились в голове. Но она не задавала их. Не сейчас. Пусть он сам расскажет, когда будет готов.
За окном капала мартовская оттепель. Снег темнел, оседал. Весна ещё не пришла, но уже стояла на пороге. И в душе у Веры тоже что‑то оттаивало — медленно, осторожно, но неотвратимо.
Стук в дверь прогремел так, что Вера вздрогнула, расплескав кипяток на скатерть. Воскресное утро, едва десять часов, а кто‑то колотит так, будто пожар.
— Вера, открывай немедленно!
Голос Клавдии Ефимовны звучал как иерихонская труба, пробивая все стены и двери.
Игорь Владимирович поднял голову от газеты. Он сидел за столом в домашних брюках и рубашке, читал про очередную космическую программу. Вопросительно посмотрел на Веру.
— Начинается, — вздохнула она, вытирая руки о фартук. — Клавдия Ефимовна одна никогда не приходит. Готовьтесь к общественному суду.
Он кивнул, сложил газету, выпрямился. В движениях появилась та военная собранность, что выдавала в нём человека, привыкшего держать удар.
Вера открыла дверь. На пороге стояли трое: Клавдия Ефимовна — в воскресном платье с брошью; Николай Степаныч из восьмой квартиры — седой, с военной выправкой, бывший парторг завода; и Валентина Фёдоровна из седьмой — молчаливая вдова с вечно печальными глазами.
— Что‑то случилось? — спросила Вера, изображая недоумение.
— Случилось ещё как случилось! — Клавдия Ефимовна шагнула в прихожую, не дожидаясь приглашения. — У нас тут дом приличный, порядок должен быть. А ты мужчину неизвестного приютила. Три недели уже живёт у тебя — непонятно кто. Какая прописка? Какие документы?
— Не выдумываешь ли ты, Клавдия Ефимовна? — попыталась улыбнуться Вера, но получилось кривовато.
— Не выдумываю, а наблюдаю, — перебил Николай Степаныч басом, от которого дребезжали стёкла в серванте. — Второй месяц живёт у тебя неизвестный элемент. Ни паспорта, ни регистрации. А вдруг уголовник беглый? Или того хуже — мошенник?
— У меня, между прочим, сервиз мейсенский, антиквариат! — встрепенулась Клавдия Ефимовна. — Бабушка из Германии привезла. Я за него отвечаю!
— А у меня медали за доблестный труд в серебре, — подхватил Николай Степаныч. — Тридцать лет на заводе отдал.
Вера открыла рот, чтобы ответить, но не успела.
Из глубины квартиры вышел Игорь Владимирович — аккуратно причёсанный, в домашних брюках и свежей рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Держался с достоинством — так держатся люди, которым нечего стыдиться.
— Доброе утро, — поздоровался он спокойно. — Я слышу, моё присутствие вызывает беспокойство у соседей.
Клавдия Ефимовна замерла, разглядывая его с ног до головы. Николай Степанович сузил глаза. Валентина Фёдоровна молчала, но взгляд у неё был внимательный, изучающий.
— Вы кто такой? — прямо спросил Николай Степанович. — Откуда взялись? Чем занимаетесь?
Игорь Владимирович сделал шаг вперёд:
— Вы правы, соседям полагается знать правду. Я временно оказался в затруднительном положении. Вера Андреевна любезно приютила меня, пока я ищу работу. Что касается документов — они у меня в порядке, могу предъявить паспорт.
— Отчего же без работы-то, здоровый мужик? — недоверчиво протянул Николай Степанович. — Век нынче такой: кто хочет, тот и найдёт.
Тень легла на лицо Игоря Владимировича. Он помолчал, подбирая слова:
— Бывает, что и с работой не складывается. Особенно когда тебе под пятьдесят и у тебя… сложная репутация.
В голосе прозвучала такая затаённая горечь, что даже Клавдия Ефимовна замешкалась. Вера видела: что‑то сдвинулось в выражении соседкиного лица, смягчилось.
Но она не выдержала. Шагнула вперёд, выпрямилась во весь рост — невысокий, но в этот момент казалось, что она выросла.
— А что с моей репутацией? — голос звучал твёрдо, без привычной уступчивости. — За 32 года в поликлинике — ни одного нарекания. Муж умер, похоронила. Дочь вырастила одна. И что теперь? Человеку в беде не помочь, потому что кто‑то что‑то скажет?
Соседи переглянулись. Тихую, покладистую Веру такой они не видели — с горящими глазами, со сжатыми кулаками.
— Вера, ты же пойми… — начала было Клавдия Ефимовна, но осеклась.
— Ладно, — неожиданно смягчилась Валентина Фёдоровна. Она всё это время молчала, только смотрела внимательно. — Я, собственно, просто за компанию пришла.
И повернулась к Вере.
Валентина Фёдоровна посмотрела на остальных:
— Вы лечили моего Васю перед смертью. Целый месяц к нему каждый день заходили, капельницы ставили. Я помню. И вообще, какое наше дело, кто у кого живёт? Не дети малые.
Николай Степаныч первым отступил. Покашлял смущённо, потёр переносицу:
— Ну, раз документы в порядке… Давление что‑то скачет с утра. Пойду‑ка я.
Развернулся и зашагал к лестнице, пряча глаза.
Валентина Фёдоровна кивнула Вере — почти незаметно, но тепло — и последовала за ним.
Клавдия Ефимовна задержалась в дверях, помедлила, подбирая слова:
— Смотри только, Вера, не знаешь ведь человека толком. Всякое бывает.
Вера встретила её взгляд:
— Бывает. Вот жизнь прожила, а только сейчас поняла: свой дом — это место, где от тебя не отвернутся. Где примут каким есть…
Клавдия Ефимовна открыла рот, закрыла, развернулась и ушла, громко топая каблуками по лестнице.
Вера закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, выдохнула. Руки дрожали.
— Простите, — тихо сказал Игорь Владимирович. — Из‑за меня вам приходится…
— Ничего, — перебила Вера. — Переживём.
Но внутри что‑то сжималось от тревоги. Она знала: это только начало.
Понедельник встретил её хмурым небом и слякотью. На планёрке Людмила Олеговна, заведующая, была подчеркнуто официальна. После планёрки бросила сухо, не поднимая глаз от бумаг:
— Вера Андреевна, зайдите ко мне.
В тоне было что‑то такое, отчего у Веры ёкнуло сердце. За 32 года работы она научилась различать, когда начальство хочет что‑то обсудить, а когда — устроить выволочку. Это было второе.
В кабинете заведующей пахло кофе и освежителем воздуха. Людмила Олеговна сидела за столом, постукивая ручкой по папке. Вера вошла, закрыла дверь.
— Садитесь.
Вера присела на край стула.
— Что это вы такое затеяли, Вера Андреевна? — Людмила Олеговна сняла очки, протёрла платочком. — Сколько лет вас знаю, всегда были образцом благоразумия. А тут…
— О чём вы, Людмила Олеговна? — Вера почувствовала, как наливаются краской щёки.
— О вашем постояльце, разумеется. Вся поликлиника только об этом и говорит. К вам в дом бездомный пришёл, а вы его приютили. Это правда?
Сплетни разлетелись быстрее ветра. Наверняка Люба из регистратуры — племянница Клавдии Ефимовны.
— Не бездомный, — твёрдо сказала Вера. — Человек, попавший в трудную ситуацию.
— Да, временно живёт у меня. Разве в этом есть что‑то предосудительное?
Людмила Олеговна вздохнула, надела очки обратно:
— Вера Андреевна, я всё понимаю. Вы — одинокая женщина, он — одинокий мужчина. Но есть же определённые нормы приличия. Вы — лицо поликлиники, вас каждый пациент в районе знает. А если этот ваш постоялец окажется мошенником? Или того хуже…
— Он порядочный человек.
— Вы его проверяли? Документы видели? Кто он вообще такой?
Вчера вечером дочь звонила — голос холодный, чужой:
— Мама, ты с ума сошла? Незнакомого мужика с улицы… В твоём возрасте ты хоть понимаешь, чем это может кончиться? Я не могу за тобой следить из Москвы, а ты такое вытворяешь.
Вера тогда молча положила трубку. А теперь вот — даже дочь против неё.
Людмила Олеговна сняла очки — жест перехода от официального к личному. Подалась вперёд, понизила голос:
— Послушайте, Вера, я беспокоюсь не просто так. До главврача дошли эти разговоры. Сами знаете: оптимизация — сокращение. Ищут, кого бы убрать, чтобы норматив соблюсти. А тут такой повод…
У Веры похолодело внутри.
— Поймите, я на вашей стороне, — продолжала Людмила Олеговна. — Но если будет служебное расследование, я не смогу вам помочь.
Вера сжала руки в замок, чтобы не выдать дрожь. Работу она любила. А куда в её возрасте устроишься? 58 — не 20.
— Я поговорю с ним, — выдавила она. — Он сам всё поймёт.
— Вот и хорошо. — Людмила Олеговна надела очки, вернулась к бумагам. — Даю вам неделю на урегулирование ситуации, иначе придётся начать служебную проверку. Вы свободны.
Вера вышла из кабинета на ватных ногах. В коридоре столкнулась с Любой из регистратуры — та торопливо отвела взгляд. «Сплетница», — подумала Вера и прошла мимо, не поздоровавшись.
Вечером Игорь Владимирович ждал её с ужином. На столе дымилась картошка с грибами — её любимое блюдо. Он готовил, пока она была на работе, старался угодить.
— Что‑то случилось? — спросил он, едва она переступила порог.
Вера сняла пальто, прошла на кухню, села, не раздеваясь. Смотрела на картошку и не могла заставить себя взять ложку.
— Вы должны мне рассказать, кто вы, — сказала она тихо. — Я нашла документ в вашем кармане — с печатью завода.
Игорь Владимирович побледнел, опустился на стул напротив. Долго молчал, глядя в одну точку — куда‑то сквозь стену, сквозь время. Потом поднял глаза — серые, уставшие, с такой затаённой болью, что Вера почувствовала: сейчас услышит то, о чём он не рассказывал никому.
— Я работал на авиационном заводе, — начал он медленно, словно каждое слово причиняло боль. — Был главным конструктором. Перспективное предприятие, оборонные заказы. Две тысячи человек работали — семьи кормили.
Он замолчал. Вера ждала.
— Это было в 2014‑м. Я тогда был в расцвете карьеры: 47 лет, кандидат технических наук. Разрабатывали новую модель двигателя для военных самолётов. Завод процветал, получали ордена, премии. У меня была семья: жена Ирина, дочь Маргарита. Четырнадцать лет ей тогда было. Квартира, дача… Всё, как у людей.
Голос его звучал ровно, но Вера слышала, как он старается не сорваться.
— А потом пришёл новый директор — Виктор Кравцов. Холёный, в дорогом костюме, с золотыми часами. Собрал руководство и говорит: «Нужна оптимизация, господа. Рынок диктует условия». А через месяц предложил схему: искусственное банкротство, вывод активов, сокращение персонала. Станки продать по цене металлолома — дружественным фирмам. Мне сказал: «Вы заработаете больше, чем за всю жизнь, Игорь Владимирович».
Он усмехнулся горько, без радости:
— Я отказался. Сказал: «Это завод, здесь работают люди, это оборонка». А он мне: «Не будьте наивны. Все так делают». Я ответил: «Я — не все».
Вера слушала, сжав руки на коленях.
— Я отказался подписывать фиктивное заключение о списании оборудования. Написал в прокуратуру, в Министерство. Думал, справедливость восторжествует.