КУНЧЕНКО Григорий Григорьевич
Начало войны меня застало 18-летним курсантом Одесского общевойскового пехотного училища и потому, по условиям уже военного времени, у нас шагистики практически не было, а по 12-14 часов мы изучали винтовку, стреляли, ползали, ходили в штыковые атаки, отрывали окопы, изучали гранаты, бросали боевые, но самое главное изучали свою «родную» матчасть-станковый пулемет «Максим»-79-ти килограммовый красавец на колесах.
Техническая скорострельность такого пулемета достигала 6000 выстрелов в минуту, но в таком режиме он почти никогда не стрелял, так как у него не выдерживал охлаждаемый ствол. Зимой для охлаждения ствола мы заливали в кожух до 6-ти литров глицерина, а летом для этого постоянно держали водичку.
Как правило, мы стреляли с прицельной скорострельностью 250-300 выстрелов в минуту. Настрелялись еще курсантами мы из него вволю, да и натаскались тоже, отрабатывая задачи по обороне и в наступлении, и еще тогда осознали-какое это грозное оружие.
Бронированный щит пулемета размером примерно 400 на 400 мм и толщиной около 10 мм укрывал 1-го и 2-го номера расчета, лежащих или стоящих, если стреляли из окопа, голова к голове. 1-й номер, обычно, выбирал и наводил на цель, давил на ручки гашетки, т.е. стрелял. 2-й номер поддерживал вытягиваемую из коробки ленту, набитую патронами, предохраняя ее от перекоса, а в общем они были единое целое. Двое бойцов были подносчиками патронов-12-ти металлических коробок, примерно, по 6 килограммов каждая. В одной коробке складывалась одна лента, которую набивали мы сами 250-ю патронами. И 5-й, конечно, командир отделения. Он лично отвечал за выполнение приказов, за людей, за технику, в общем-командир, он и есть командир. Все были вооружены еще и автоматами.
Начиная с первого боя и кончая последними днями войны, мы на себе ощущали всю озабоченность немцев по подавлению каждой нашей огневой точки стеной огня отсекающей пехоту от танков, постоянно путающей немецкие планы, не дающей наглеть немецким наступающим подразделениям, заставляя зарываться их летом в землю, зимой- в снег. Частенько и нам доставалось за нашу смелость. Потери мы несли почти в каждом бою. Через шесть месяцев вместо двух лет младшим лейтенантом, командиром роты станковых пулеметов, в ноябре 1941 года я оказался в оборонительных порядках 331-й стрелковой дивизии, 20-й армии, на северных рубежах Москвы. Примерно, в двух километрах западнее знаменитого разъезда Дубосеково держала оборону дивизия генерала Панфилова. В это время рота была укомплектована тремя взводами по четыре пулемета в каждом, и в роте был 131 человек. Обычно рота придавалась батальону и рассредоточивалась на стыках и на флангах по два-три пулемета. Задачи ставил командир батальона, уточняя со мной детали.
В первых боях под Москвой мы отражали наступление немецкой пехоты и техники. Танки на нашем направлении не пробивались, к счастью.
Участвовал я и в декабрьском наступлении под Москвой, где в результате с боями мы продвинулись на рубежи станции Шаховская. Затем были оборонительные бои на реках Вазуза, Сож. Наступательные бои на реках Западная Двина, Припять, Прегель. На Западной Двине в одном из боев от пулеметной роты я остался один с двумя хлопцами.
За всю войну меня, по-настоящему, ранило и контузило только три раза: в декабре 41-го под Москвой; в августе 43-го снайпер, пробив каску, снял солидную стружку с черепа и уложил в госпиталь на три месяца; в последний раз-в ноябре 43-го при форсировании речки Сож, вражеский осколок на излете уперся мне в ребро под правой лопаткой, раздробив его.
И снова я был выведен из строя на четыре месяца. Пройти «от звонка до звонка» всю войну и уцелеть пусть и с таким «наследством»-это все равно настоящее счастье, за что благодарен Господу. Самое тяжелое было-это вынужденно покидать свою родную роту. А после выздоровления-запасной полк, затем маршевая рота и вновь на передовой. В течение первого боя обретаешь и теряешь новых боевых друзей. Все мы в неоплатном долгу у тех, на чьих окровавленных бездыханных телах мы порой стояли в окопах, отражая атаки фашистов. Бывало, хоронили наспех в братских могилах и родственники до сих пор не знают их места захоронения. Избранным «посчастливилось» лежать персонально под собственной фанерной звездой. Простите нас, боевые друзья!
Окончание войны я встретил в Кенигсберге, нынешнем Калининграде, в той же должности командира роты станковых пулеметов в звании старший лейтенант.
Сейчас живу, как и раньше, на Украине, в Винницкой области, в своем доме, держу с женой нехитрое хозяйство. У меня три сына. Один- старший лейтенант милиции во внутренних войсках Украины. Другой-старший прапорщик в Вооруженных Силах Украины. Третий, генерал, - в Вооруженных Силах России, в Генштабе.
И, кстати, о птицах, о Черноморском Флоте и вообще. Делить нам нечего. Не поздоровится ни украинским политикам, ни российским, если они не будут делать все от них зависящее, чтобы наши отношения не омрачались проблемами насаждаемыми «сверху». Любые сложности надо решать из одних условий: мы всегда должны жить как добрые соседи.
Шинель
Совсем здоровеньким я воевал только немного больше месяца, включая декабрьское наступление под Москвой. И за это спасибо Господу, что там же и не убило.
В районе станции Шаховская, во время оборонительного боя, с противным воем шлепнулось что-то прямо на бруствер моего окопа. Те, кто уцелел поблизости, видел и слышал это, однозначно потом сказали, что разорвался танковый снаряд.
В окопе контуженного, но живого меня нашли одного, почти совсем голенького, но в сапогах. Спасибо, что нашли быстро, мороз был градусов под 25. Скрученная неимоверным образом шинель лежала рядом, нашпигованная таким количеством мелких осколков, что их хватило бы на целый взвод. Рядом были разбросаны клочки моей остальной одежды.
Из сапога, из единственной раны в левой ноге, торчал приличный, с палец, осколок, выше шишечки стопы. Раздробив кость, он, паразит, чуть не срезал мне стопу. Первым делом, я, 18-летний вояка, выдернул торчащий «подарок». Потом были полевая операционная палатка, госпиталь на 6 месяцев под Смоленском и заключение врачей: «ограниченно годен к воинской службе первой степени на нестроевых должностях». Но это медики так решили, а в июле 1942 года, я уже отражал наступление немцев в Смоленской области в районе реки Вазуза.
До сих пор у меня хранится зазубренный осколок из отличной немецкой стали. А ту шинельку мне пришлось заменить. Спасибо ей.
Брошенный, но незабытый
Когда я спросил, что с «Максимом» и где он, парня «забил колотун». Солдат сознался мне,-отступая, они с заряжающим после одного неудачного для нас оборонительного боя, оставили его. Нам пришлось отойти «на заранее подготовленные позиции» и занять «более выгодные оборонительные рубежи». От еще больших потерь нас спасли быстро наступившие зимние сумерки. Когда мы сосчитали оставшихся в живых, подобрали убитых и раненных, выходило так, будто моя рота недосчитывалась в том скоротечном бою целиком трех расчетов вместе с пулеметами. И оставшиеся расчеты тоже имели потери. Это было уже слишком. Многократно проверяя, кто где держал оборону, с кем отходил, убеждался, что должен быть еще один пулемет и хоть кто-то из расчета. С большим трудом нам удалось найти единственного оставшегося в живых от одного пулеметного расчета молодого казаха. Его слегка царапнуло пулей, но он буквально дрожал от страха.
Оказывается, они с напарником тащили «Максим», а когда напарника убило, казах бросил пулемет и с поредевшим батальоном оказался здесь. Тогда уже был приказ товарища Сталина, бросивших свою технику, даже раненым, считать дезертирами и отдавать под трибунал. Я не удержался и смачно выругался. Казах умолял не отдавать его под трибунал. Я послал тогда его «далеко- далеко».
Уточнив примерное местонахождение пулемета, собрав несколько ремней, пришлось «по этому адресу» идти вместе с казахом. Проползали на брюхе мы приличное расстояние и, слава Богу, нашли его практически целеньким. Это было где-то метров 300 до немецких окопов. По очереди, а где и вдвоем, нам удалось дотащить его к себе. И очень вовремя.
Не настоящее ранение
Вчера, 6-го июня 1995 года, в возрасте 73-х лет, находясь на лечении в госпитале Бурденко, на обходе врача я пожаловался, извините, на задержку мочи.
«Григорий Григорич, с чего у Вас это,-удивился врач,-в Вашей медкнижке по этой части все в порядке».
Да, действительно, ни в одной медкнижке это не зафиксировано. Зато не забылся маленький эпизодик в феврале 1942 года в Смоленской области у реки Вазуза, когда под утро в наши окопы попрыгали, холера их знает, откуда свалившиеся немцы. Завязалась рукопашная.
Мне, 19-летнему, в общем-то здоровому хохлу, достался жилистый прогонистый немец, никак не меньше 180 сантиметров. И до сих пор не могу понять, как я, находясь в полной прострации, с открытым ртом и выпученными от изумления глазами, от свалившегося на меня фрица, смог отбить рукой его штык да так, что выбил его из рук, и мы сцепились с ним крепко. В окопчике нам, двум выясняющим отношения мужикам, стало тесновато, и как, не помню, уже оказались на поверхности.
Вот тут-то немец и посадил меня задом, и всем тем, что там рядом находилось, на ребро щита моего же пулемета.
«Матерь Божья!»,-сначала у меня выскочили искры из глаз, а потом брызнули погасившие их слезы. От такой обиды, его горла, в которое я успел вцепиться, я уже не выпускал до тех пор, пока он, бедолага хренов, перестал дергаться.
Короче, этот непонятный наскок мы, хотя и с потерями, но отбили. Наверное, это была разведка боем почти роты немцев. Они хотели видно захватить «языка». И когда друзья, осматривая моего немца, одобрительно меня поругивали, один из них возьми и скажи:
«Григорий, ля, а ты все-таки обделался со страха!»
У меня, как оказалось, все штаны были в крови, а вскоре прекратилось мочеиспускание. С большим трудом в лазарете мне все восстановили. Перебинтовали, что было можно, и я остался в строю. К счастью, вскоре все зажило, как на дворовой драчливой собаке. И никуда это не записали. Это тогда, в 43-м.
Предыдущая часть:
Продолжение: