Самым старым лечебным учреждением в столице является Главный военный клинический госпиталь им. Николая Бурденко, основанный в 1707 году Петром 1.
Здесь лечатся ветераны Великой Отечественной войны, офицеры запаса, военнослужащие. Тут отдыхают они порой от непростых процедур на скамеечке.
Так уж получилось, что и мне пришлось по настоянию врачей здесь «отдохнуть».
Прогуливаясь с ветеранами по чудесной ухоженной территории среди голубых елей, берез, трехсотлетних дубов, лиственниц, сидя на скамеечке у фонтана под звуки разбивающихся струй, слушал я нехитрые рассказы о годах жизни, прожитых на войне. Непроизвольно появилось желание записать все это. С каждым из рассказчиков я редактировал свои записи.
У каждого ветерана своя судьба, но все они «хлебнули лиха сполна».
Май-июнь 1995 года.
Полковник Кондратьев Герман Петрович.
Воспоминания АНДРОСОВА Василия Федоровича
Войну я встретил 27-летним лейтенантом, заканчивая 10-ти месячные курсы усовершенствования командно-политического состава Погранвойск в лагерях под Харьковом на Северном Донце.
В Погранвойсках, их называли Сталинская гвардия, я служил с 1938 года, и к началу войны был политруком погранзаставы.
В конце июня 41 года мы уже были в Туле в формировавшейся там 257-й стрелковой дивизии. Неожиданно для меня, видимо, учитывая законченные мною курсы и постоянную настырность во всех делах, меня избрали ответственным партийным секретарем полка /бюро тогда не существовало и такая должность значилась где-то после командира и комиссара полка/. По Боевому уставу место секретаря в боевых порядках полка определено не было, и он мог по своему усмотрению либо возглавлять атакующие цепи, либо участвовать в руководстве боем, находясь в охраняемом штабе полка.
Свой первый бой в июле 41 года под Старой Руссой я как-то не осознал, хотя находился в передовых цепях. Обстановка сложилась так, что мы преследовали немцев на расстоянии выстрела. То ли нам удалось на этом направлении создать численный перевес в пехоте и технике, может тактически вовремя и в нужном месте стали выдвигаться, но гнали мы немца около 40 километров, пока он не «ощетинился», а мы не выдохлись.
Уже тогда я видел убитых и раненых друзей, но чувства самосохранения от этого не прибавилось.
По-настоящему, наш боевой дух враг проверил на следующий день, когда с 8 утра и до 8 вечера, 30-40 самолетов, сменяя друг друга, «утюжили» нас не переставая. Говорили, что их сняли из-под Ленинграда. Но этот опыт каждый из нас воспринимал по-своему. Я видел не раз и не два, когда бойцы, не выдержав атакующего самолета, вскакивали и бежали почти на верную смерть. Лично я сделал вывод, что если уж накроет, то от судьбы не уйдешь, а потому-лежи и не бегай, как заяц. Вечером выводы подкрепились. Потери у нас были ничтожны, а прямые попадания-дело слепого случая.
Вскоре в июле 41 года под городом Пороховым, на западном берегу реки Рославль, мне пришлось участвовать во встречном бою, и мы его выиграли, отбросив немцев на 15 км, захватив несколько трофейных машин, ручные и станковые пулеметы и главное-30 пленных. Оказалось, перед нами была дивизия СС, что подтвердили пленные, с особыми нашивками на рукавах, нахальные упитанные блондины, самый маленький рост которого был 180 см. Даже в плену вели они себя нагло и явно еще не получали в зубы от русского Ивана, но скоро им такая возможность представилась.
У нас тоже были потери, похоже нашей же пушкой 45-кой, имевшейся у немцев, были сожжены шесть наших танкеток, конечно, досталось и личному составу.
Но была пусть маленькая победа, первые пленные СС-овцы,-и это в июле 41 года. Тогда награды за это не давали. Обстановка на фронтах была далеко не в нашу пользу. Но каждый из нас в том бою понял, что мы можем бить и отборные части.
Уже в этом месяце и весь август 41 года немцы нас теснили от города Порохово на Юго-Восток. Бегства не было, но за неделю с боями мы отошли, примерно, на 100 км. Мы переходили к активной обороне. За это время приходилось несколько раз лично поднимать бойцов в атаку и участвовать во встречных боях.
Однако, ранение в сентябре почти на 6 месяцев выбило меня с передовой. Я оказался там только в феврале 42 года на Калининском фронте в составе 117 стрелковой дивизии. В марте, присвоив звание старшего лейтенанта, как оказалось, во второй раз, мне сказали: «Принимай батальон».
Мы снова пошли в наступление, которое продолжалось где-то до 10-го марта. Без особо ожесточенных боев мы форсировали реку Ловать, перешли по льду озеро Селигер, заняли город Осташков, Пено. Снега были по пояс. Нам удалось продвинуться, примерно, на 100 км, освободив около 100 населенных пунктов. А с марта 42 года под городом Холм по август 43 на этом участке фронта мы перешли к обороне. Это значит, постоянно тревожили немцев: ходили в атаки, по тылам, брали языков, были и встречные бои.
В июле 42 мне присвоили капитана, а в марте 43 года я уже командовал полком. К тому времени мне стукнуло уже 29 лет.
К первому сентября 43 года нас перебросили, под Витебск для участия в Витебско-Невельской операции. И до конца 43 года с боями мы то продвигались на 30 км, то откатывались, занимая оборону. Там меня ранило осколком в голову, а 6 ноября контузило, ударив о мерзлые стенки окопа так, что более или менее нормально двигаться я стал только на 5-е сутки. Удалось в обоих случаях остаться в строю только потому, что был какой-никакой командир и уже имел горький опыт разлуки с боевыми друзьями. Конечно, ни это ранение, ни эта контузия нигде у меня не зафиксированы.
В январе-марте 44 года приходилось особенно тяжело, воевали, по существу, в «мешке». В феврале меня еще раз контузило. Совсем рядом разорвался снаряд, осколки «миловали», а кусок мерзлой земли ударил в лоб. Сначала почти ничего не видел и отнялись нога и рука. Доктора опасались, что у меня гематома под черепом. Началось длительное лечение. До августа провалялся в госпиталях. Там узнал, что в марте мне присвоили звание подполковника.
Потом под Ригой снова получил полк и участвовал в окружении Курляндской группировки немцев и ее деблокировании под городом Лиепая. В конце апреля 1945 года удалось уже хорошо подготовиться к наступлению: на одном километре на нашем направлении было сосредоточено до 200 полковых и дивизионных орудий, включая танки.
8 мая командир дивизии, командир танкового полка и командиры полков, среди которых находился и я, с чердака одного из домов уточняли последние задачи перед наступлением. Вдруг у немцев началась невообразимая стрельба, она длилась не более 5 минут. Мы совершенно не знали, как это расценить. И только когда мы увидели отовсюду выкинутые белые флаги, до нас дошло происходящее. Так я встретил конец войны.
Рискованная дуэль
Наша дивизия контратаковала под городом Пороховым, на Валдае. Выскочив с солдатом из реденького лесочка, метрах в ста мы увидели убегающего одинокого немца, который остановился у стога соломы и наблюдал за нами. Потом он вскинул винтовку и стал целиться. Боец мгновенно залег и, дергая меня за шинель, приговаривал: «Ложитесь, товарищ лейтенант, сейчас выстрелит, ложитесь!»
Я уже тогда стрелял очень прилично и знал, что сделать меткий выстрел с такого расстояния непросто, сердце еще прыгает от бега, руки еще трясутся, да и ситуация у фрица пикантная, мы атаковали, а он со своими бежит. И я сказал солдату: «Пусть стреляет, не попадет!» А сам стоял и смотрел на него. Немец прицелился. Раздался выстрел, и я услышал свист пули.
Немец уже перезаряжал винтовку и второй раз испытывать судьбу не хотелось. Я лег, взял винтовку у солдата и прицелился с упора. Горе-стрелок, вероятно, подумал, что попал в меня, уж очень я упал быстро. Мой выстрел заставил его подскочить и отбросить оружие. Мы даже к нему не побежали. По опыту я знал, что после таких подскоков, он уже не жилец. Конечно, уже через полгода боев такой самоуверенности больше не допускал.
Первая разлука с друзьями
В сентябре 41 года под городом Пороховым нас немцы выбили из одной деревни. Командир полка собрал батальонных, ротных командиров и предложил отбить деревню обратно, и мы поддержали его. Была одна неувязочка. Выдвинутый на окраину деревни станковый пулемет с очень хорошей позиции простреливал почти все подходы. Хорошо был укреплен, паразит. Я вызвался забросать его гранатами, и, взяв пару, пополз.
Мне надо было преодолеть, примерно, 250 метров. Однако, немцы, прикрывающие пулемет, были опытными наблюдателями. Меня быстро засекли и стали отслеживать каждое мое движение повизгиванием зарывающихся в землю у меня под носом пуль.
С какой же благодарностью, буквально пропахивая носом землю, я вспоминал всеми нами поносимого в училище лейтенанта Терехова, который заставлял нас ползать по 400 метров, пока не научил нас стлаться по земле, прячась за каждый бугорок, вдавливаясь в каждую ямку, не поднимая и на десять сантиметров самую выдающуюся часть своего тела, свой зад.
Не было и речи, чтобы я смог определиться со своим местоположением. Спасала меня неглубокая борозда, вдоль которой я продвигался. Однако, я посчитал, что ползу слишком медленно и надо бы сделать короткую перебежку, чтобы быстрее приблизиться к пулемету.
«Ну, - думал, - за десять метров бегом зигзагом не успеют меня взять на мушку».
Выждав момент и решив, что контроль за мной ослаб, я только успел привстать, как меня силой бросило снова на землю. С удивлением я увидел, как из левого бедра заструилась кровь. Боли сначала я не почувствовал. Меня вновь пули плотно прижали к земле. Оказывается, до пулемета я не дополз какие-то 50 метров. Но сейчас я не способен был ни бросить гранату, ни сделать перебежку. Я даже не мог оказать себе помощь и остановить кровь. Я понимал, что мое спасение-каким-то путем выбраться из-под контроля. И я полз, а пули фыркали в глине прямо над головой. Мне все-таки повезло /всегда везет тому, кто что-то предпринимает/. Я свалился в какой-то кювет и был уже в недосягаемости.
Вот тут я себя крепко обругал. Если бы я предварительно потратил хоть немного времени на поиски безопасных подходов к пулемету, то смог бы разглядеть тот кювет. Тогда я, может быть, сдержал бы обещание и уничтожил бы пулеметчика, а главное не был бы ранен. В кювете скоро я столкнулся с раненым в плечо знакомым солдатом. Он, разорвав на себе рубашку, перевязал мне рану, и мы поковыляли дальше вглубь наших расположений. Преодолев болото, мы выбрались на опушку леса, и на наше счастье натолкнулись на свою повозку с боеприпасами. В полковой медпункт меня привезли уже с посиневшими пальцами от потери крови. Потом медсанбаты: Ярославль-Муром-Горький. Тяжело далось мне первое расставанье с боевыми друзьями.
Упрямство
Я и сейчас, много лет спустя, думаю, что неправы те, кто говорят мне, что я не осознавал, по какому «краю ходил», учитывая, что был декабрь 41 года, общую обстановку на фронтах и мой категоричный отказ занять такую «высокую политическую должность». Говорят, мне страшно повезло, что «мое дело» не отдали в особые органы. Предлагали даже сейчас мой нехитрый рассказ об этом случае озаглавить: «Подарок судьбы». Да кому я, окопник, был нужен? Ведь я же просился на ротного, на две должности ниже предлагаемой. Ну, за что меня бить?
В декабре 41 года после госпиталя я оказался в подмосковном городе Иваново в формировавшейся новой дивизии. Однако, назначение на должность ротного далось мне непросто.
Отдел кадров Московского военного округа, учитывая мои старые „боевые заслуги", предложил мне должность заместителя командира полка по политической части, от которой я отказался. Я уже знал, что такое политработа, я уже знал, что такое должность командира роты и, как упрямый баран, стоял на своем. Своей просьбой сначала я вызвал удивление и меня пытались образумить, и наставить на путь истинный. Потом мое упрямство стало раздражать, со мной стали говорить жестко, не церемонясь. Я держался. Похоже своим решением я поставил Политуправление в тупик, и оно не знало, как со мной поступить. Нашелся командир полка, который убедил командование, что ему нужен именно такой ротный. Обматерив меня «в хвост и в гриву», назначив ротным, меня оставили в покое. Ротные, да еще «хлебнувшие военной каши», тогда были в бо-о-льшом дефиците.
Ненужная деревня
К марту месяцу наш наступательный порыв на Валдае выдохся. Но командир дивизии посчитал, что мы можем сделать хоть маленькое, но победное донесение. Мой батальон располагался в полутора километрах от деревни занятой немцами. И мы получили приказ взять деревню.
Первая атака успеха не имела, и батальон вынужден был отойти. В передних домах оказались станковые пулеметы, а наше продвижение в глубоком снегу на открытой местности было заранее обречено. Хорошо еще отделались малыми потерями. Я предложил своим ребятам найти пять добровольцев для ночной вылазки. В сплошной темноте им удалось скрытно подползти и поджечь бутылками с зажигательной смесью три передних дома. Батальон только ждал сигнала, и мы быстро выбили немцев из деревни. Сунув стволы своих дегтяревских пулеметов в огонь и разогрев застывшую смазку /а было минус 28 градусов/, вдогонку мы «поливали» немцев из трех пулеметов, показав им, что и у нас есть кое-что, если сунуться.
Мы доложили о выполнении приказа, и нас поздравили. Затем десять дней мы сидели без боеприпасов и без продуктов из-за отставших наших обозов, получая на нос по 100 граммов муки в день, чтобы сделать баланду. В тактическом плане положение деревни, которая упиралась в лес, было никудышнее. Да и немцы, похоже, ее оставив, не очень переживали.
По сводкам Совинформбюро на нашем направлении шли бои местного значения.
Бело-офицерские замашки
В августе 43 под городом Холм на Калининском фронте мы держали устойчивую оборону. Да и немец, несколько раз нас прощупав и «получив на орехи», не рисковал больше на нашем направлении, предпочитая не давать нам покоя, педантично обстреливая нас из артиллерии.
Уже тогда я имел немецкий парабеллум, который лично пристрелял и довел до совершенства, разбирая его не раз. На расстоянии десять-пятнадцать метров я уверенно попадал в карандаши, ручки и скоро в батальоне их почти не осталось.
Были случаи, когда офицеры устраивали соревнования: клали в пилотку по 200 рублей и стреляли в 10-ти копеечную монетку с пятнадцати метров, но все-мимо. Когда желающих уже больше не находилось, я попадал в монету и сдавал собранные деньги начфину полка в фонд обороны.
Прибывшему как-то к нам на передовую командующему 22-й армией про меня, командира батальона, доложили, и он, вызвав меня в штаб, взгрел прилюдно за мои «бело офицерские замашки». Я оправдывался тем, что все в батальоне теперь метко стреляют. Потом, отведя меня в сторону, приказал: «Ну-ка, покажи, как стреляешь». Я попросил на листе бумаги нарисовать ручкой перекрестье и указать в какую линию стрелять. С пятнадцати метров все пули из обоймы легли по заказу. Командующий был откровенно удивлен. Простреленную бумагу аккуратно сложил и положил себе в карман, меня похлопал дружески по плечу и разрешил продолжать обучение.
Конкурс командиров
В августе 44 после госпиталя я прибыл в отдел кадров 51-й армии, где-то в 100 км Юго-Восточнее Риги, для назначения на должность командира полка. Мне показали домик в одном километре и предложили, уж очень любезно, пройти туда, сказав, что там находится резерв. Когда я прибыл, то выяснилось, что здесь ждали своего назначения на должность три полковника и один подполковник. Получается, что я был пятый. У всех претендентов грудь была увешана 3-4 боевыми орденами, все бывшие службисты штабов корпуса, правда, никто, кроме меня, полком не командовал. Я понял, что мое дело «кислое»: я подполковник и без единой награды, и должности мне не видать.
День прошел в безделье. Вдруг к полудню тормозит солдат у дома на машине и истошно кричит: «Подполковника Андросова срочно в штаб дивизии!» Все выскочили, выяснилось, что командир третьего полка убит, начштаба-ранен, полк отступает в лесах.
В штабе дивизии мне разъяснили обстановку, и я получил приказ вступить в должность командира полка и остановить отступление. Уже садясь в машину, я услышал за спиной: «Куда мы его посылаем, да его ветром качает!»
«Ну, ветром меня, положим, не качало, а что вес у меня после госпиталя был всего 53 килограмма и выглядел я, наверное, не совсем браво, это может быть».
В штабе не знали, что военно-врачебная комиссия после контузии, когда у меня плохо двигались нога и рука, списывала меня «подчистую». Но я уговорил докторов, доказав им, что я, командир полка, уже штабной работник, что в окопах на передней линии мне уже не сидеть, и что их решение может быть любым, а документы мои при мне, и все равно я буду в полку. И врачи согласились.
Часа за полтора меня доставили в расположение полка. Выяснив с помощью начальника штаба и командиров батальонов угрожающие направления, обсудив план действий, мы разбежались на самые опасные участки. Через два часа полк уперся. А к вечеру мы организовали стабильную оборону.
Ответная реакция
Встречаясь недавно накануне 50-летия Победы с боевыми друзьями, я как-то обронил фразу, что во многих случаях на войне приходилось действовать без особых раздумий и расчетов, и что будь мы тогда более мудрыми, наверное, многое бы могли сделать лучше. На что мой приятель, боевой командир дивизии, мне заметил, что ни хрена подобного, что лучше бы не получилось. Мы потому часто и вылезали из передряг, что действовали нестандартно, «на ура», чего немец в такой ситуации от нас никак не ожидал.
Не знаю, прав он или нет, но за считанные секунды принять решение действовать так или иначе кому подсказывало чутье, кому опыт, кому и то и другое. У каждого, видимо, бывали терзания по поводу неверно принятых решений, которые приводили к неоправданным потерям. Счастлив был тот, у кого таких мгновений было мало.
Где-то в октябре 44 года в Латвии я сидел в подвале, в наблюдательном пункте полка /НП/ и нас бомбила немецкая авиация. Влетает совершенно белый начальник штаба и кричит: «Немцы в 200 метрах от НП!».
Чем объяснить мою первую реакцию я и сейчас затрудняюсь ответить. Тогда я не думал ни секунды. Помню, сидел на ящике, достал портсигар, вынул папироску, закинул нога на ногу, постучал папироской по портсигару и спокойно сказал:
«Не понял, подполковник, доложите обстановку».
Подполковник как мог доложил, это далось ему тяжело, но нас, способных рассуждать командиров, было уже двое.
«Тогда чего сидим,- говорю,- всем за автоматы и занимаем круговую оборону».
«Вывозило» меня в трудных ситуациях не раз. И здесь звонит командир второго батальона, спрашивает, хитрая бестия: «Товарищ командир, как обстановка?».
Я его обрываю: «Не через твои ли порядки прорвались немцы к НП?».
«Сейчас посмотрю, какие такие у вас немцы!»-лихой был парень! Сам с ротой автоматчиков он уже через десять минут «вставлял фитиль» им с тыла. Отбились мы тогда и пленных взяли. Выяснилось, что немцы разнюхали про НП, про штаб и посчитали, что случай был удобный. Сделав отвлекающий удар, они провели целую роту почти до НП. Но в тот раз им немного не повезло.
Награды
Свою самую первую боевую награду «Орден Боевого Красного Знамени» я получил только в октябре 1944 года, провоевав в должности командира полка полтора года. А начал я с первых дней войны все время на передовой, побывав ротным и командиром батальона. До этого у меня не было и медали. Выбывал я дважды: на три месяца по ранению в сентябре 41 года и на пять месяцев по контузии в марте 44 года.
Можно мне не верить, но говорю искренне, совершенно спокойно относился к отсутствию у меня наград до 1943 года. А в 41 году редко награждали. Обстановка сами знаете была какая. Командир полка мог лично наградить медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги». Командир дивизии мог уже наградить кроме этого «Орденом Славы 3 степени», «Орденом Отечественной войны 2 степени» и «Орденом Красной звезды».
Позднее, став командиром полка, после каждого боя я лично обходил полковой медсанбат и всем раненным вручал медали.
Так уж вышло, что командир 117 стрелковой дивизии, грузин, «любил» меня, командира батальона, особой любовью. Не могу сказать, чтобы он меня третировал. Нет. Хотя мой батальон он всегда предлагал ставить на самом опасном направлении и использовал во многих переделках. Не говоря уж про всякие комиссии: по проверке оборонительных позиций батальона, содержания вооружения, кухни, на вшивость и так далее. И я никогда не подводил. Хвалил. Не раз говорил: «На тебя можно всегда положиться!».
Когда освободилась должность командира полка и на совещании командования предложили мою кандидатуру, он не возражал и подписал назначение.
В политуправлении мне рассказывали, командиру дивизии не раз предлагали после боевых операций представить и меня в списки награжденных, но вот тут он был непреклонен. И говорил свое: «Нет. Я ему докажу!».
Что он мне хотел доказать – я так и не понял. Но когда командиры батальонов в 43 году у меня в полку получали заслуженно ордена, мой зам, бывший его адъютант, получал «Орден Красного Знамени», а я как будто ничего и не делал, меня стало «заедать». Я пожалел, что согласился взять к себе в замы его адъютанта. С его подачи командир дивизии становился все больше мной недоволен.
А в полку дошло до того, что двое солдат, старых большевиков, написали письмо в ЦК ВКПб, возмущенные тем, что меня обходят при награждении. Огромных трудов мне стоило уговорить их не посылать бумаги, иначе я бы пропал, это точно, «доказали бы», что это делалось с моей подачи. Не знаю, чем бы все это закончилось не покинь я полк вследствие контузии.
Был казус, когда за отсутствие наград я чуть не «схлопотал» взыскание, во время прибытия в мой полк на награждение его «Орденом Боевого Красного Знамени» командующего 51 Армией генерал-лейтенанта Крейзера. Среди торжественного ритуала он вдруг уставился на меня, майора, командира полка, и резко спросил:
«Майор, почему Вы награды не носите?».
«Не заслужил, видимо, товарищ генерал»,-отвечаю.
Генерал мне не поверил. После его убытия затребовали мое «Дело». А через месяца два я получил в октябре 44 года свою первую награду. В марте 45 года я был награжден вторым «Орденом Боевого Красного Знамени», а в мае – «Орденом Александра Невского».
Встреча через 11 лет
В октябре 43 года под Витебском в атаке я вдруг заметил такую картину. Лежит в стороне, по всей видимости, раненый немецкий офицер, мы его проскочили, и он с локтя, с упора, расстреливает редкие набегающие группки наших солдат. Метко стрелял гад! Лежал без каски и даже метров с 50 было видно хорошо его лицо и рыжую богатую шевелюру на голове.
«Ах, сволочь!»,–и я, стоя с руки, прицелился в голову.
Даже не сомневался, что попал, потому что немец сразу уткнулся носом в землю.
Никогда не вспоминался мне этот случай, - сколько было таких атак за войну! Но в марте 1954 года, меня, главного советника погранвойск ГДР, пригласили оценить организацию боевой подготовки офицеров одной из немецких частей. Там я встретился с начальником Управления боевой подготовки, был он удивительно рыжим, и этот эпизод с рыжим немцем под Витебском снова встал перед глазами. Спрашиваю через переводчика:
-Воевали?
-Воевал.
-В каком звании?
-Лейтенант.
-В 43 году под Витебском были?
-Да. Там меня чуть не убили, и я попал в плен.
-Как это произошло?
-Ранили меня в бедро. Я лежал и не мог подняться. Дальше очнулся в плену, после операции на голове.
-Куда Вас ранили?
-Пуля попала почти в висок, а застряла на вылете под ухом, не задев ничего серьезного. Ваши хирурги удивлялись, но и спасли меня.
Пришлось удивляться теперь мне. Я сказал ему от кого получил он эту пулю. Начальник боевой подготовки вскочил, что-то причитая, потом меня крепко обнял и горячо благодарил за мой мастерский выстрел.
Продолжение: