- Человек в соседней комнате — не твой муж. Он... - Мой идеальный муж заботился обо мне 5 лет. Пока я не нашла видео от себя же в сейфе.
Больничный свет резал глаза, даже когда они были закрыты. Анна медленно открыла веки, пытаясь понять, почему всё тело пронзает тупая боль.
— Она приходит в себя! — послышался чей-то голос, но он звучал как будто из-под воды.
Перед глазами плавали расплывчатые силуэты. Один из них наклонился ближе. Мужское лицо. Незнакомое. Но в его глазах — такой накал эмоций, что у Анны перехватило дыхание.
— Аннушка... милая... — его голос сорвался, он взял её руку, и его пальцы дрожали. — Ты слышишь меня?
Она попыталась кивнуть, но вместо этого выдавила хриплый звук.
— Где... — начала она, но язык не слушался.
— Тише, не говори. Ты в больнице. Со мной всё в порядке. Главное — что ты жива.
Она пристально смотрела на него, пытаясь уловить хоть что-то знакомое в чертах его лица. Высокий лоб. Темные, почти черные волосы, аккуратно зачесанные назад. Серые глаза, сейчас наполненные такой болью и облегчением, что они казались стеклянными.
— Кто... вы? — наконец выдохнула она.
Его лицо исказила гримаса, будто он физически ощутил её слова как удар. Он закрыл глаза на секунду, сжал её руку сильнее.
— Я Марк. Твой муж. — он говорил медленно, четко, словно боялся, что она не поймет. — Мы женаты пять лет.
Пять лет? Анна попыталась вспомнить что-то. Школа. Университет. Первая работа в архитектурном бюро. А потом... пустота. Абсолютная, черная дыра, начинающаяся где-то после её двадцати восьми лет.
— Не помню... — прошептала она, и в её голосе прозвучала настоящая паника. — Я ничего не помню!
Слёзы хлынули сами, горячие и горькие. Она не могла их остановить. Кто эта женщина, замужняя, тридцати трех лет? Кто этот мужчина, держащий её руку с такой собственнической нежностью?
— Всё хорошо, — он повторял, проводя большим пальцем по её костяшкам. — Амнезия — это временно. Врачи сказали. Ты попала в аварию. Машину... её не удалось вырулить. Но ты выжила. Мы выжили.
— Авария... — она повторила, как эхо.
Обрывки. Грохот металла. Вибрация. Крик? Чей крик? Её? Нет, мужской...
Голова раскалывалась от попыток вытащить хоть что-то из этой тьмы.
— Отдыхай, — сказал Марк, и его голос стал мягким, укачивающим. — Я никуда не уйду. Я всегда здесь.
***
Недели сливались в одно белое, стерильное пятно. Врачи, вопросы, тесты. Марк был всегда рядом. Он приносил ей кисель, потому что она в детстве его любила, читал вслух её старые любимые книги — "Мастера и Маргариту", "Сто лет одиночества". Он знал все её вкусы. Казалось, знал её лучше, чем она сама.
— Ты всегда так смеялась над этим местом, — сказал он однажды, показывая на безвкусную картину в коридоре. — Говорила, что это оскорбление для искусства.
— Правда? — Анна слабо улыбнулась. Ей хотелось верить. Хотелось почувствовать связь с той женщиной, которой она была.
— Конечно. У тебя всегда был безупречный вкус.
Он был идеален. Терпелив, заботлив, внимателен. Но иногда, когда он думал, что она спит, Анна ловила на его лице другое выражение — усталое, почти пустое. Он смотрел в окно, и его глаза становились холодными, как сталь. Но стоило ей пошевелиться, как маска идеального мужа возвращалась на место.
***
Наконец её выписали. Марк привез её "домой". Красивый коттедж на окраине, утопающий в зелени. Всё было безупречно чисто, стильно, но безлично. Как номер в хорошем отеле.
— Добро пожаловать домой, любимая, — сказал Марк, поднимая её на руки (ноги ещё были слабы) и переступая порог.
Анна замерла, ожидая хоть какой-то вспышки памяти. Запаха домашней выпечки, тени от любимого дерева за окном, скрипа определённой ступеньки. Но внутри было только тихое, гулкое эхо.
— Ничего не чувствую, — призналась она, и голос её задрожал. — Это как будто чужой дом.
Марк мягко опустил её на диван, сел рядом, взял обе её руки в свои.
— Это пройдет. Я помогу. Мы вместе всё вспомним. Каждый сантиметр.
Он повел её по дому. Вот кухня с панорамными окнами. Вот гостиная с камином. Вот его кабинет — он приоткрыл дверь, но не стал заходить.
— Здесь я работаю иногда. Скучное место. Лучше пока не заходить, чтобы не будить лишних воспоминаний о моих скучных отчетах.
Он улыбнулся, но в его глазах промелькнуло что-то острое, предостерегающее.
А вот их спальня. Большая кровать, стеллаж с книгами, её туалетный столик. Анна подошла к нему. Духи, кремы, расчески. Всё дорогое, ухоженное. Но ни одна баночка не вызвала отклика. Она взяла флакон духов, брызнула на запястье. Нежный, цветочный аромат.
— Это мои любимые?
— Да, — кивнул Марк, стоя в дверях. — "Диор".
Она понюхала. Аромат был приятным, но... чужим. Она не чувствовала связи с ним. Как будто кто-то рассказал ей о нём, но она никогда по-настоящему его не носила.
Вечером они сидели на террасе. Марк налил ей травяного чая.
— Расскажи мне о нас, — попросила Анна. — Как мы познакомились?
Его лицо осветила теплая улыбка.
— На выставке современной архитектуры. Ты спорила с гидом о каком-то проекте. Была такая страстная, такая яркая. Я не мог отвести глаз. Подошел, ввязался в спор. Потом пригласил на кофе. Ты согласилась, хотя обычно была нелюдимой.
— Я? Нелюдимой?
— С новыми людьми — да. Но со мной ты быстро раскрылась.
— А как ты сделал предложение?
Марк отпил чаю, его взгляд стал мечтательным.
— В Праге, на Карловом мосту. Была полночь. Я упал на одно колено прямо в снег. Ты смеялась и плакала одновременно.
Анна слушала, впитывая каждое слово. Ей хотелось плакать. Хотелось чувствовать то, что должна была чувствовать женщина, услышавшая эту историю. Но внутри была только благодарность к этому незнакомцу за его терпение и пустота, зияющая, как рана.
— Почему у нас нет фотографий? — вдруг спросила она. — Я искала по дому... только пара старых, моих, из юности. Ни одной нашей.
Тень промелькнула по его лицу. Быстрая, но Анна успела её заметить.
— Пожар, — тихо сказал он. — Год назад. В гостевом доме, где мы отдыхали. Сгорел чемодан со всеми нашими снимками и твоим ноутбуком. Ты очень переживала. Может, и к лучшему, что не помнишь.
Он говорил гладко, но его пальцы теребили край рубашки.
— А друзья? Родные? Мои родители... — голос Анны сорвался.
Марк вздохнул, положил свою руку поверх её.
— Твои родители погибли в автокатастрофе, ещё до нашей свадьбы. Ты редко говорила об этом. Большой боли. Что касается друзей... мы много переезжали из-за моей работы. Поддерживали отношения с парой человек, но после аварии... как-то само собой оборвалось. Но сейчас всё наладится. Сосредоточься на выздоровлении.
Его слова звучали логично. Но в них было слишком много потерь. Слишком много пустых мест. Анна почувствовала, как внутри поднимается волна отчаяния.
— Я не чувствую ничего! — вырвалось у неё, и слёзы снова потекли по щекам. — Ты рассказываешь, а я как будто читаю чужой роман! Я не помню, как целовала тебя! Как спала рядом! Я не знаю тебя!
Она зарыдала, бессильно опустив голову на стол. Её тело сотрясали рыдания. Это был ужас. Ужас быть вырванной из собственной жизни и помещённой в красивую, но чужую скорлупу.
Марк молча встал, подошёл, обнял её. Он не говорил "всё будет хорошо". Он просто держал её, пока её истерика не пошла на убыль. Его руки были крепкими, объятие — надёжным. И в этом объятии было что-то... знакомое? Или ей просто так отчаянно хотелось, чтобы что-то было знакомым?
— Я здесь, — наконец прошептал он ей в волосы. — Я твой якорь. Держись за меня. Давай начнем с малого. С сегодняшнего дня. С этой минуты. Забудь о том, что было. Давай строить новое.
Он отстранился, посмотрел ей в глаза. В его серых глазах сейчас не было пустоты. Только тепло. И решимость.
— Хочешь, я научу тебя заново любить кофе, который ты обожала? Или покажу, как ты смеялась над моими шутками? Мы можем начать всё с чистого листа. Я — твой муж. Ты — моя жена. Всё остальное приложится.
Его слова были бальзамом на её израненную душу. Да. Чистый лист. Начать заново. С этим красивым, терпеливым мужчиной, который, несмотря ни на что, был здесь.
Она кивнула, вытирая слёзы.
— Хорошо. Давай начнем заново.
Марк улыбнулся, и его улыбка достигла глаз. Он наклонился, медленно, давая ей время отстраниться, и поцеловал её в лоб.
— Добро пожаловать домой, Анна.
Но позже той же ночью, когда она ворочалась в огромной кровати, не в силах уснуть, она услышала тихий разговор из-за двери кабинета. Марк говорил по телефону, его голос был низким, напряжённым, совсем не тем, мягким, который он использовал с ней.
— ...да, она ничего. Пока. Нужно больше времени. Нет, не беспокойся, я всё контролирую...
Он замолчал, слушая.
— Я знаю, что на кону. Я не позволю всё разрушить сейчас. Она — мой ключ. Без неё всё рухнет.
Сердце Анны забилось чаще. Ключ? Ключ к чему? Контроль? Что он контролировал?
Дверь приоткрылась, и свет из коридора упал на её сомкнутые веки. Она замерла, притворяясь спящей. Через щель ресниц она увидела его силуэт на пороге. Он долго стоял, просто глядя на неё. Потом тихо вздохнул.
— Спи, — прошептал он так тихо, что она едва расслышала. — Пока спи.
И закрыл дверь.
Анна открыла глаза и уставилась в потолок. В темноте комната казалась чужой и немного враждебной. Впервые с момента пробуждения она почувствовала не просто пустоту. Она почувствовала холодный, тонкий, как лезвие, страх
Дни текли, складываясь в однообразный, мягкий узор. Марк был идеален. Он будил её поцелуем в щеку, готовил завтрак (овсянку с ягодами, как будто знал, что она её ненавидит, но врачи велели), работал в кабинете, а после обеда выходил к ней с предложением прогуляться.
— Свежий воздух поможет, — говорил он, помогая ей надеть куртку.
Его прикосновения были бережными, но в них не было той спонтанности, которую Анна инстинктивно ждала от мужа. Не было случайных шлепков по плечу, небрежного проведения рукой по волосам. Всё было выверено, как танец с заранее известными па.
Однажды, когда он мыл посуду, а она сидела на кухонном острове, она спросила:
— Марк, а у нас были ссоры?
Он обернулся, улыбаясь, с тарелкой в руках.
— Конечно. Как у всех. Ты могла вспылить из-за разбросанных носков, я — из-за твоего упрямства.
— А из-за чего мы ссорились по-крупному?
Вода перестала течь. Он поставил тарелку, медленно вытер руки.
— Зачем тебе это, Анна? Зачем ворошить?
— Потому что я хочу знать! — голос её задрожал от внезапно нахлынувшего раздражения. — Я хочу знать, кем я была! Злой? Доброй? Могла ли я кричать? Бросать вещи?
Он подошёл к ней, взял её лицо в ладони. Его пальцы были холодными от воды.
— Ты была живой. Страстной. Иногда — резкой. Но мы всегда мирились. Всегда. Потому что любили друг друга больше всего на свете.
Он поцеловал её. Внезапно и властно. Его губы были твёрдыми, требовательными. В этом поцелуе не было той нежности, которую она начала ожидать. В нём было что-то другое. Притязание. Отметка. Анна замерла, ошеломлённая. Её тело не ответило. Оно напряглось.
Марк отстранился, посмотрел ей в глаза. В его взгляде читалось разочарование.
— Ты не помнишь даже этого, — прошептал он с горечью.
— Прости, — выдохнула она, чувствуя себя виноватой. Виноватой за свою пустоту, за свою сломанность.
— Не извиняйся. Я не прав. Я тороплю события. — Он отошёл к окну, повернулся к ней спиной. Его плечи были напряжены. «Он злится», — подумала Анна с удивлением. Впервые она видела его таким.
— Я не хочу тебя торопить, — сказал он, всё ещё глядя в сад. — Но иногда мне кажется, что ты даже не пытаешься вспомнить. Что тебе удобнее в этой пустоте.
Его слова ударили, как пощёчина.
— Удобнее? — её голос взвизгнул. — Ты думаешь, мне УДОБНО быть пустым местом в собственной жизни? Не знать, кто я? Просыпаться каждое утро и видеть в зеркале чужое лицо?
Она спрыгнула с табурета, подошла к нему.
— Я пытаюсь каждый день! Я ловлю каждый твой взгляд, каждое слово, ищу хоть какую-нибудь зацепку! Я ненавижу эту пустоту! Я её боюсь!
Слёзы душили её. Она била кулаком себе в грудь.
— Здесь ничего нет, Марк! Ничего! Ты говоришь о любви, а я чувствую только благодарность и страх! Какой из этого вырастет любовь? Из жалости?
Он резко обернулся. Его лицо было бледным.
— Я не хочу твоей жалости!
— А чего ты хочешь? — закричала она. — Чего ты ждёшь от инвалида, который даже не помнит, как зовут свою кошку в детстве? Ты ждёшь, что я очнусь и брошусь тебе на шею? Что память хлынет, как волна, и я стану прежней? А если прежняя была стервой? А если она тебя ненавидела?
Последние слова повисли в воздухе. Анна сама испугалась их. Откуда они взялись? Почему «ненавидела»?
Марк смотрел на неё широко раскрытыми глазами. В них плескалась буря. Гнев? Боль? Испуг?
— Не говори так, — его голос был хриплым, почти шёпотом. — Никогда не говори так. Мы любили друг друга. Это — единственная правда.
Он шагнул к ней, схватил её за плечи. Его пальцы впились в её тело почти болезненно.
— Ты — моя жена. Моя. И я сделаю всё, чтобы ты это вспомнила. Всё. Поняла?
Он тряс её, его лицо было так близко, что она видела каждую пору на его коже, каждый нерв, дрожащий на скуле. В его глазах горела одержимость. Та самая, которую она мельком видела в больнице. И это было страшно.
— Поняла?! — повторил он, и его голос грохнул, как гром.
— Да! — выдохнула она в ужасе. — Да, поняла!
Он сразу отпустил её, отпрянул, как от огня. Провёл рукой по лицу.
— Боже... прости... я не хотел... — он отступил к стене, прислонился к ней, закрыв глаза. — Прости, Анна. Я сорвался. Это... это тяжело. Видеть тебя такой. Чужой.
Он выглядел разбитым. Искренне разбитым. И её страх начал понемногу отступать, сменяясь всё той же виной. Она довела его до этого. Своими вопросами, своей истерикой.
— Нет, это я прошу прощения, — тихо сказала она. — Я не должна была...
— Не надо, — он перебил её, не открывая глаз. — Давай просто... давай просто переждём этот шторм. Вместе.
Он открыл глаза и посмотрел на неё. Буря улеглась. Осталась только усталость. Та самая, глубокая, которая, казалось, сидела в нём всегда.
— Хорошо, — кивнула Анна. — Вместе.
Но что-то сломалось. Трещина, тонкая, как волос, прошла по тому хрупкому спокойствию, что он так старательно выстраивал. Теперь она видела не только заботливого мужа. Она видела человека на грани. Человека, который может сорваться.
***
На следующее утро он вёл себя так, будто ничего не было. Принёс завтрак в постель, пошутил о погоде. Но в воздухе витало напряжение.
— Я подумал, — сказал он, пока она ковыряла вилкой в омлете. — Тебе нужны позитивные эмоции. Что-то, что связывает с прошлым, но без боли. У тебя была любимая песня. Помнишь «Comfortably Numb» Pink Floyd?
Анна нахмурилась. Песня была знакомой. Она слышала её где-то... давно. Но любимой? Она не чувствовала связи.
— Наверное, — неуверенно сказала она.
— Она была нашей. Мы слушали её в машине, когда ехали на море. Ты пела... ужасно фальшиво. — он улыбнулся, но улыбка не дотянулась до глаз.
Он включил песню на своём телефоне. Знакомые гитарные аккорды наполнили комнату. Анна слушала, пытаясь поймать хоть какую-то ниточку. Ничего. Только смутное ощущение тоски.
— Ничего, — прошептала она.
— Попробуем ещё, — настаивал он. — У тебя была любимая картина — «Утро в сосновом лесу». Ты смеялась, что это китч, но всё равно любила.
— Медведи? Правда?
— Да! И ты обожала запах дождя на асфальте. И ненавидела, когда я оставлял мокрое полотенце на кровати.
Он сыпал фактами, как фокусник — картами. Каждый — точный, проверенный. Но они не оживали. Они оставались просто фактами. Сухими, как гербарий.
— Хватит! — наконец взорвалась она. — Хватит, Марк! Это не работает! Ты говоришь, говоришь, а я чувствую себя так, будто сдаю экзамен по чужой биографии! И проваливаю!
Она вскочила с кровати, разливая чай.
— Может, всё это враньё? Может, я на самом деле ненавидела эту песню? Может, у меня был роман с почтальоном, а ты мне просто врёшь, чтобы мне стало лучше?
Он медленно поднялся. Его лицо стало каменным.
— Ты действительно так думаешь?
— Я не знаю, что думать! — закричала она, топая ногой в беспомощной ярости. — У меня в голове пустота! И ты заполняешь её тем, что тебе выгодно! Как я могу это проверить? К кому мне обратиться? У меня, выходит, никого нет! Только ты! Ты — мой и сторож, и тюремщик, и единственный источник правды!
Слово «тюремщик» повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое.
Марк побледнел ещё сильнее.
— Тюремщик, — повторил он без интонации. — Хорошо. Хочешь правды? Правда в том, что я сходил с ума от страха, когда тебя везли в больницу! Правда в том, что я просидел у твоей койки три дня, не отходя, пока врачи не заставили меня поесть! Правда в том, что я отдал бы всё, лишь бы ты вспомнила хоть что-то! Хоть какую-то мелочь! Да, может, я что-то приукрашиваю! Может, наши ссоры были жёстче! Может, ты действительно иногда была невыносима! Но я это делаю не для себя, Анна! Я делаю это для тебя! Чтобы ты не утонула в этом ужасе! Чтобы у тебя была хоть какая-то почва под ногами!
Он кричал теперь тоже, его голос рвал тишину дома. На его глазах блестели слёзы. Настоящие. От этого стало ещё страшнее.
— Ты думаешь, мне легко? Видеть, как ты смотришь на меня пустыми глазами? Как ты вздрагиваешь от моего прикосновения? Я потерял тебя тоже! Не физически, но я потерял ту женщину, которую любил! И я пытаюсь вернуть её! Любыми способами! А ты... ты обвиняешь меня во лжи!
Он замолчал, тяжело дыша. Слёзы катились по его щекам, и он даже не пытался их смахнуть.
Анна смотрела на него, и её собственная ярость таяла, оставляя после себя лишь ледяное, тоскливое беспокойство. Он страдал. Искренне. Глубоко. И она причиняла ему эту боль.
— Прости, — снова выдохнула она, чувствуя себя эхом, которое может только повторять это слово. — Я не хотела... я не знаю, что со мной происходит.
Она опустилась на край кровати, спрятала лицо в ладонях. Плакать уже не хотелось. Хотелось исчезнуть.
Марк подошёл, опустился перед ней на колени. Осторожно отнял её руки от лица.
— Не исчезай, — прошептал он, как будто прочтя её мысли. — Пожалуйста. Останься здесь. Со мной. Давай просто... перестанем пытаться вспомнить. Давай просто будем. День за днём. Без прошлого. Только настоящее.
Его глаза умоляли. В них была такая бездонная боль и такая надежда, что у Анны сжалось сердце.
— Хорошо, — кивнула она, и её голос был беззвучным шёпотом. — Без прошлого.
Он привлёк её к себе, прижал её голову к своему плечу. Она чувствовала, как бьётся его сердце — часто-часто, как у загнанного зверя.
— Я люблю тебя, — прошептал он ей в волосы. — Даже если ты этого не помнишь. Даже если никогда не вспомнишь.
И Анна, зажмурившись, пыталась поверить. Пыталась заставить своё тело ответить на это объятие. Но внутри всё так же была пустота, и теперь в ней поселился новый жилец — тихий, неотступный вопрос: почему воспоминания о любви должны быть такими болезненными?
Почему каждое его ласковое слово отдавалось в ней эхом, как будто в пустой пещере? И почему его слёзы, такие настоящие, вызывали в ней не только сострадание, но и этот холодок по спине — будто она наблюдает за блестящей, но совершенно чужой пьесой, где играют роли, смысла которых она не понимает?
Продолжение ниже
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)